При тех условиях, когда даже самые идеологически упертые коммунисты всерьез не верили в заявленные советской властью цели, когда распространение коммунистического учения превратилось в какое-то не имеющее отношения к реальности занудство, люди, пусть ощупью, пусть вслепую, но от атеизма отходили все дальше и дальше. Многие с закрытыми глазами души так и шли мимо храма, мимо истиной веры. Иные шли-то правильно, но, подойдя близко, не могли решиться сделать последний решительный шаг и войти в двери. А потому большинство оставалось вне храма, но уже не было против Бога. Апофеозом скрытого сопротивления властям в этой сфере стали массовые выходы людей на кладбища в день Пасхи. Запретить навещать могилы родственников, покупать кексы, смешивать творог с изюмом коммунисты не могли. Подобный запрет только дискредитировал бы власть. По принципу «не можешь запретить – возглавь» пришлось легализовать продажу куличей, потом, ввиду массовости движения, обеспечить маршруты автобусов до кладбища. Признали Масленицу, пусть иназывали ее «Проводами русской зимы». Зимние праздники все чаще стали называть «Рождественскими». Стало модным носить крестик. Пока только в качестве декоративного украшения, но все же. В литературе и советском кино все чаще стали появляться персонажи, невозможные в прежние времена – священники и просто верующие уже не были явно «отрицательными персонажами». Их уже рисовали как «сложные фигуры», такими вот «ищущими особого пути». Не то чтобы враги, но не совсем «наши». В чем-то даже хорошие, только странные. А временами так и вовсе персонажи эти были яркие, привлекательные, как Андрей Рублев и Даниил Черный в фильме Андрея Тарковского. Правда, такие фильмы особенно публике не показывали, но уже и не запрещали. И то, что для их просмотра требовалось некоторое усилие при соблюдении наивной конспирации, манило людей как совершенно особенное «духовное приключение». Последними заповедниками атеизма оставались «номерные военные производства», «закрытые научно-исследовательские институты», структуры МВД и КГБ ну и, конечно, армия. Там идеологическую невинность контингентов наблюдали специальные службы, которые очень точно фиксировали «появления опасных тенденций». Советские люди научились писать в анкетах, «что надо», но в обычной жизни от внимательного взгляда государственных сикофантов уберечься было весьма непросто. Необычное слово, странные взгляд, манера поведения, даже кто и что именно ест в общей столовой во время постов могли открыть «тайного клерикала» – так на жаргоне оперативников называли верующих. В армии все было проще – замполиты внимательно смотрели на утренней зарядке: кто носит крестик, у кого какие татуировки на теле. Им давалось право обыска – в любой момент особист или замполит могли потребовать от солдата предъявить все, что у него есть в карманах. Тщательно перлюстрировалась переписка военнослужащих. Особенно тех, кого подозревали. Искали большей частью крестики, рукописные молитвы, маленькие иконки. В письмахвыискивали указания на исповедание веры. Уличив верующего солдата или сержанта, его отделяли от коллектива, переводя в подразделения, которые занимались обеспечением, – в котельную кочегаром, в какую-нибудь строительную бригаду, грузчиками в военторг и так далее. В перспективе же от «неудобного» военнослужащего старались избавиться, сплавив его куда-нибудь в другую часть. Под пристальным вниманием «ока государева» оставались христианство и иудаизм, но так как количество исповедующих эти религии в СССР было несопоставимо, то основное внимание уделялось именно христианскими конфессиям. В отношении же мусульман эти правила не действовали. Возможно, просто не хотели связываться. Возможно, это была продуманная политика умиротворения братских народов. А может быть, у тех, кто отвечал за данное направление идеологической работы, просто не хватало квалификации, чтобы разобраться, что к чему – восточные языки замполитам и особистам не преподавали. Так получился определенный перекос – при активном распространении разных форм ислама на Кавказе, в Поволжье и Средней Азии христианство оставалось «нежелательным течением», развитие которого ограничивалось искусственно. Священники старшего поколения не любят рассказывать о том времени. Слишком много тяжелых воспоминаний, связанных с вызовами «куда следует», назойливыми предложениями сотрудничества, запугиванием, вмешательством партийных органов в дела, до которых, по идее, коммунистам не должно быть никакого дела. Церковь формально была отделена от государства – об этом вспоминали, когда было удобно в чем-то отказать или что-то запретить. Но когда государству хотелось вмешаться в дела прихода, про отделенность Церкви немедленно забывали. И вмешивались. Часто грубо и бестактно.