Приход села Горы

От Горок к Горам

57_bigПо мнению историков и археологов, на том месте, где теперь расползлось во все стороны село Горы, возникло поселение, которое изначально называлось Горки. Происхождение названия очевидно – в этом месте много холмов, оврагов с крутыми склонами.

Местечко это – на перекрестке сразу нескольких торговых путей – было очень привлекательное. У берега Оки искони была пристань. Вдоль по берегу шла дорога к Девичьему полю к Девкиной переправе, туда, где Москва-река впадала в Оку. Эти места имели большое значение для людей того времени. Река славилась рыбными ловлями, по берегам шли сенокосы и плодородные участки пашни. Но главное – можно было контролировать берега, вдоль которых по реке двигались купеческие караваны. Тогда водный путь был самым надежным и быстрым, пригодным для перевозки тяжестей. Но корабельщики не могли плыть беспрестанно, им нужно было приставать к берегу в удобном месте, чтобы пополнить припасы, что-то продать, что-то купить, починить судно, нанять людей в команду или лошадок для конной тяги против течения. И тот, кто владел этим удобным местом, имел свою выгоду.

Другая дорога уходила от берега опять же к Москве-реке, но пересекала ее совсем не у устья, а несколько выше. Старая дорога шла от берегов Днепра, из-под Киева, а тянулась к городу Владимиру, основанному примерно в то же время, когда на окском берегу возникли Горки. Только в отличие от этого села, история Владимира изучена намного лучше и точнее определяются все даты, связанные с ним. Нам же приходится в очередной раз констатировать, что неизвестно точно, возникли ли Горки раньше города Ростиславль, одновременно с ним или позже.

sergievskij-xram-gory-4Воевода Алексей Семенович Шеин

shein

Но точно известно, что это поселение было владением рязанских князей, которым принадлежал весь край. Четких границ у этого владения не было, но в него входила большая часть земель, которые потом составят Коломенский уезд. Распоряжались этим уделом рязанские князья. Вместе со всем Рязанским великим княжеством и удельным княжеством Коломенским приокскому селу довелось пережить разорениемонгольского нашествия. Несмотря на все эти военно-политические пертурбации, рязанцы удерживали эти земли до  1301 года, пока их не отвоевал московский князь Даниил Александрович, младший сын князя Александра Ярославича Невского, присоединивший этот удел к набиравшему силу Московскому княжеству. Так земля, на которой произросла деревенька Горки, перешла во владение московских князей и оказалась на пограничной линии между двумя враждующими княжествами. Граница проходила по Оке. На той стороне был рязанский город Ростиславль, а с этой стороны – Горки, которые в документах поминаются как военное пограничное укрепление. Вот с этого, собственно, и началось то, что мы теперь называем историей села Горы.

sergievskij-xram-gory-3К началу прихода

Первым из известных нам лиц, владевших селом (неизвестных нам может быть много больше), нужно считать некоего Василия Ва- сильевича Каурова, который указан владельцем села Горы в таком серьезном документе как «Писцовые книги Московского царства». И там же дана очень важная информация: «А преж того было село Горы у Оки реки, да под ним же речка Нагоренье, в государевых дворцовых селах, а в селе церковь Введения Пречистой Богородицы, древян верх…» Вот первое точное указание на то, что в селе был православный храм, и даже известно его название.

Теперь же обратимся к другому документу, а именно к клировой ведомости 1836 года, хра- нящейся в фонде архива Московской консистории под шифром: ЦХД до 1917 года. В первых строках документа о Введенской церкви сказано следующее: «Построена в 1606 году января 16-го дня тщанием прихожан. Зданием деревянная, на каменном фундаменте с таковою же колокольней. Престол в ней один холодный во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы». Конечно же, Введенский храм неоднократно перестраивался, и сказать в 1839 году про него, что это был «тот самый», который был в 1606 году, было бы чересчур самонадеянно. Но в документе написано так, а это указывает скорее на то, что храм находился на одном и том же месте и традиционно после каждого поновления его освящали в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы.

Вне всякого сомнения, Введенская церковь в Горах все те 230 лет, прежде чем о ней сделали в клировой ведомости, не простояла без изменений. Для деревянного строения это чересчур много. Кроме влияния климата, пожаров и визитов «лихих людей» важной причиной для очередной перестройки становилась прихоть владельцев села. В частности, есть свидетельство тому, что новый Введенский храм в селе Горы построил на исходе XVII века воевода Алексей Семенович Шеин. Это поместье ему пожаловали за участие в Крымском походе, который возглавлял князь Голицын. Было это в 1689 году, на излете правления царевны Софьи Алексеевны, считавшейся «управительницей при малолетних братьях».

Славный военачальник продолжил карьеру при Петре Первом, от которого за взятие Азо- ва в 1696 году получил высочайшее и очень редкое воинское звание генералиссимуса. Это был, можно сказать, пик его карьеры, миновав который, господин генералиссимус прожил всего четыре года – он скоропостижно скончался в феврале 1700 года. После этого село опять стало «дворцовым» и вновь обрело хозяев только в 1727 году, когда вся Горская волость вместе с селом Горы были пожалованы семейству Скавронских. Господа эти, в точности по старому присловью, «вышли из грязи в князи», когда простая лифляндская крестьянка Марта Скавронская, попав в плен к русским во время войны в Прибалтике, пройдя победным маршем по палаткам высших офицеров русской армии, поднималась «все выше, выше и выше», покуда не была представлена государю Петру Великому. Вскорости после того она стала императри- цей Екатериной Алексеевной, которая после смерти царственного супруга наследовала русскую корону и престол.

Сюжет превращения Марты в русскую императрицу Екатерину I известен достаточно широко, а вот об остальной родне этой государыни сообщается весьма скупо. Возможно, повелось это от того, что родственники императрицы ни в каких особенных заметных делах государственного масштаба не были отмечены. Их частная жизнь составляла как бы фон тех исторических событий, свидетелями которых им довелось быть. Свое семейство императрица Екатерина не оставила милостями, и именно во времена ее недолгого правления Скавронские среди прочих владений получили в свое распоряжение и Горскую волость. С той поры они владели селом и всей ближайшей округой более сотни лет, и именно при их хозяйствовании произошло много важного и любопытного в истории этого прихода

41254d2s-960

Приход Скавронских и превращение вотчины в графское поместье

Недавний крепостной из Лифляндии, брат императрицы Екатерины Карл Самойлович Скавронский, после смерти царя Петра стал графом и получил придворный чин камергера. Однако все эти попытки сестрицы-императрицы сделать из него вельможу больше всего походили на попытки привязать к вороне павлиний хвост. Неотесанный мужик в столицах себя чувствовал не очень ловко и предпочитал житье в вотчинах. В деревне-то ему было попривычней.

В Горах при жизни Карла Самойловича успели разобрать деревянные хоромы, построенные Шеиным, и заложить на том месте каменный барский дом. Но осуществить эту затею Карлу Самуиловичу уже не довелось. Сколь долго он прожил, точно неизвестно, но после 1730 года о Карле Скавронском в документах не упоминают, и это дает право предполагать,что братец Марты-Екатерины почил вечным сном вскоре после кончины сестрицы, оставившей земную юдоль в мае 1727 года. Можно сказать, что Горская волость была ее последним подарочком родственникам или одним из последних, поскольку Скавронским в ту пору перепало всего много и сразу.

После смерти его сиятельства Карла Самойловича поместье Горы перешло к его сыну-наследнику, графу Мартыну Карловичу, который, в отличие от отца, получил вполне приличное образование в гимназии при академии, под руководством опытных учителей. Он достроил заложенный родителем каменный барский дом, разбил в вотчине французский парк, стремясь в пределах собственного поместья обустроить быт на европейский лад. В окрестностях же простиралась Русь-матушка, крестьянская страна, жившая своим укладом.

2013-07-13-167Спустя лет тридцать после того, как граф вступил во владениеГорами, его внимание было обращено на сельский храм. В этом можно рассмотреть признаки благодеяния, ибо для себя и своего семейства к 1756 году граф выстроил каменную церковь, освященную во имя Преподобного Сергия Радонежского. Дата постройки Сергиевской церкви приводится в книге протоиерея Олега Пэнэжко «Храмы Коломенского, Озерского и Луховицкого районов», но из какого источника почерпнуты сведения такого рода, в книге не указывается. Что же касается документов, имеющихся в нашем распоряжении, то о Сергиевской церкви в клировой ведомости 1839 года говорится менее определенно: «когда и кем построена, неизвестно».

В точности можно сказать только одно – история этого храма крепко связана с барским домом, поскольку до 1788 года Сергиевская церковь была «домовой» и «ружной», то есть была при усадьбе помещика и содержалась вместе с причтом «на руге» – за счет милостей владельца поместья. В этом храме молились не только члены семьи Скавронских, когда они бывали в селе. В храм ходила «сельская аристократия» – служащие вотчинной конторы, приказчики и прочий люд, приставленный к управлению крестьянами и присмотру за порядком. Дворовые люди (горничные, лакеи, камердинеры, кучера, истопники, конюхи, псари, повара и прочий, как бы сейчас сказали – «обслуживающий персонал», а тогда их называли проще и прямее – барские слуги) ходили вместе с крестьянами в Введенскую церковь.

Косвенные свидетельства указывают на то, что дата, относящаяся к 1759 году, выглядит вполне правдоподобно, если знать подробности биографии графа Мартына Скавронского.

c417fb10053baba9954192e899fc1c90Приключения наследника титула

Унаследовав от папеньки имение, когда ему шел едва ли не шестнадцатый годок (Мартын Карлович родился в 1714 году), вряд ли он сразу бросился обустраиваться в не самой ближней своей вотчине. Юноша в ту пору жил в Петербурге, бывал при дворе, и если знал о Горах что-то, то не иначе как со слов управителей его вотчинной конторы. А потом в 1735 году молодого человека постигла опала: слуга донес на барина, что тот-де непристойно высказывался в адрес императрицы Анны Иоанновны. Графа забрали в Тайную канцелярию, где допрашивали и завели о нем дело. Там собрали целую компанию тех, кто имел несчастье слышать сказанное неосторожным молодцом. Но Бог милостив, можно сказать, что граф Мартын легко отделался. В то время, когда казнили и ссылали за любой пустяк (слово, жест, оброненную монету с ликом императрицы), несмотря на то, что «важная дерзость» слов графа следствием была вполне выявлена и изобличена, императрица милостиво повелела Скавронского и его людей просто побить нещадно плетьми, а потом отпустить.

После этакой встряски граф, подлечив пострадавшие от плетей телеса, почел за благо просить службу в армейском полку, где и затаился до поры. Сделано это было вполне благо- разумно, поскольку к исходу 1730-х годов пышным цветом расцвела бироновщина, и многие русские аристократы поплатились головами за то, что подвернулись в недобрый час тем, кто имел право карать и миловать.

Все эти годы, понятное дело, графу Мартыну было не до строительства в Горах – «не до жиру, быть бы живу». Затем, в точности по закону маятника, судьба опять вознесла графа, когда на престол в результате дворцового переворота, совершенного гвардией, взошла «дщерь Петрова» – великая княгиня Елизавета Петровна.

Новая императрица приходилась графу двоюродной сестрой, и она по семейной традиции не оставила родственника, пострадавшего от прежнего правления. Тем более что в 1742 году, после смерти брата Ивана, граф Мартын остался единственным представителем Скавронских по мужской линии. Его наградили чинами и орденами, одарили богатыми поместьями и многими тысячами крепостных. При таком повороте фортуны опять же возиться с постройкой дома в вотчине Горы и храма при ней у него не было времени. Их сиятельство тогда изволили разъезжать по Петербургу в карете, отделанной снаружи стразами, обошедшейся ему в 10 тысяч рублей. Это очень-очень много в пересчете на тогдашнюю стоимость жизни.

47_bigИмператрица Екатерина II

Расположенная к кузену императрица и невестушку ему сосватала с большим толком – граф женился на дочери тайного советника Строгонова, Марии Николаевне, за которой дали огромное наследство. Императрица Елизавета Петровна присутствовала на обручении, а потом гуляла и на свадьбе графской четы. Брак этот совершился в 1754 году, и вот тут-то вполне может быть, что семейная пара и решила разобраться, чем они владеют. Так что все сходится. Появление огромных средств, вполне естественное желание привести в порядок дела… все это могло подвигнуть графа достроить и отделать дом в Горском поместье. Потом руки дошли и до домовой церкви.

Семейство графов Скавронских благополучно миновало недолгое правление Петра III, которому Мартын Карлович доводился двоюродным дядей. На память от племянника ему остался орден Андрея Первозванного, которым графа успели увенчать, прежде чем этого императора свергла жена Екатерина, которая вошла в историю с прибавлением звания «Великая».

С этой дамой граф тоже нашел общий язык. На смерть двоюродного племянничка не пенял, и вообще похоже, что урок, преподанный ему в 1735 году в Тайной канцелярии, пошел впрок, и впредь граф был очень осторожен. От дворцовых интриг держался на расстоянии, излишне родственных чувств императрицы и императора не эксплуатировал, глаза не мозолил, карьеры делать не спешил, в дела не лез. Давали – брал и благодарил. Награждали – принимал с достоинством.

По воспоминаниям современников, был Мартын Карлович некрасив лицом, но добр и мягок. К крестьянам же своим относился по- отечески.

Фантастическое богатство, связи при дворе вкупе с дипломатичностью натуры и простотой нрава выдвинули графа Скавронского из среды дворянства Коломенского уезда, когда потребовался депутат от коломенского дворянства для работы в Комиссии по составлению нового уложения. Он был избран и деятельно уча- ствовал в работе Комиссии, а также с большим достоинством представлял уезд в столицах. В относящихся к той эпохе документах отмечается, что на рубеже 1750–1760 годов он часто проезжал через Коломну, следуя в свое имение, в Горы. Там принимал гостей, долго жил сам. Вот тогда-то Сергиевская церковь при барском доме в селе Горы и стала очень важна. На службах, которые там проходили, бывали важные господа и дамы, богатое купечество из числа «коломенских крезов», которое силой денег было важнее особ, имевших высокие титулы.

2013-07-13-115Приходской храм

Оба храма в селе Горы стояли неподалеку один от другого, но жили разной жизнью. Положение «аристократической» Сергиевской церкви было выше «холопской» Введенской. Одна была каменная, другая деревянная. Утварь, книги, облачения в Сергиевской были бо- гаче. И содержание причта выходило больше, доход тот был вернее. Иерею и причетникам Сергиевского храма было незачем хаживать по приходу, служа за плату молебны. И мерзнуть- мокнуть, сопровождая покойника от деревни до сельского кладбища, тоже было ни к чему. Требы они исполняли у себя при храме, ходить по деревням нужды не имели.

На великолепие домовой барской Сергиев- ской церкви прихожане старенького деревян- ного Введенского храма взирали со стороны. В приходской церкви молились и горские селяне, и жители окрестных деревень, в которых, кро- ме крестьян, обитали мелкопоместные дворя- не, владевшие десятком-двумя крепостных да сколькими-то там десятинками пашни и поко- сов. Конечно, прихожане Введенского храма, будучи людьми небогатыми и во многом за

висимыми от барина Мартына Карловича, во многом были не вольны. Например, даже имея желание, они сами не могли затеять ремонт и перестройку своего старенького храма. Им надо было хлопотать, добиваясь на это разрешения не только у духовных властей, но и у вотчинной конторы. Введенский храм был в самой графской вотчине, а прихожане у него были из разных селений. Не только крепостные Скавронского, но и других господ, и сами эти господа. Как прикажете распорядиться в этом случае? Не иначе как «били челом» графу, а он, рассмотрев прошение, давал разрешение. По свидетельству лиц, знававших его при жизни, Мартын Карлович был, что называется, «добрый барин», так что нет ничего удивительного в том, что по его воле был начат ремонт приходского храма.

Преосвященному Порфирию, епископу Коломенскому, 3 мая 1762 года было подано всепокорнейшее прошение от лица невысокого рода, но титуловавшегося крайне сложно: «генерал-аншефа, обер-гофмейстера, действительного камергера, обоих российских орденов и ордена Белого орла кавалера, светлейшего графа Мартына Карловича Скавронского Коломенской вотчины села Гор приказчик Гаврила Васильев, сын Родивилов». Писал же приказчик графа про то, что «в оной его сиятельства вотчине — селе Горы — имеется приходская церковь Божия деревянного здания, на которой кровля от давнишнего построения местами пообветшала. Также и колокольни при оной церкви особо не имеется, а имеющаяся тоя же церкви на трапезе колокольня… обветшала.

Понеже его сиятельством мне, именованному выше, повелено оную церковь за тою ветхостью покрыть вновь тесом. Колокольню же, сняв с ветхой трапезы, построить особо, рубленную деревянного здания. Поскольку без благословения Вашего Преосвященства того церковного строения начать не смею, того ради Вашего Преосвященства всепокорнейшее прошу, дабы милостивым Вашего архипастырства благорассмотрением соблаговолено было оную церковь Божию перестроить и вновь при той церкви колокольню построить благословить и о том милостивое решение учинить».

Разрешение было дано девять дней спустя, 14 мая того же 1762 года. В указе содержалось особое указание местному причту о строгом наблюдении за тем, чтобы при ремонте, особенно во время работ на крыше церкви, ничего не падало бы в алтарь. Также предписывалось, чтобы тот материал от старой кровли и колокольни, который можно использовать для ремонта, пустить в дело, а что совсем негодно будет, употребить на дрова, для топки печи при приготовлении просфор. Завершался указ строгим пассажем: «Священникам села Гор за оным смотреть крепко».

41254d2s-960История вокруг завещания

В 1776 году, помирая, Мартын Карлович Скавронский составил весьма необычное по меркам его времени завещание. Среди прочего граф упомянул в нем крепостных крестьян, распорядившись о разных для них облегчениях, льготах и прощении всяких провинностей, вроде недоимок по оброку, что давало им повод поминать его добрым словом. Своим же имуществом он распорядился следующим образом: «Всем моим движимым и недвижимым имени- ем владеть и распоряжаться жене моей так, как бы я сам то делать мог, а сыну моему быть всегда у ней в должном послушании и не велено ему до 30 лет возраста своего из недвижимого моего имения ничего продать и заложить без воли матери своей».

Таким образом, его сиятельство Павел Мартынович, которому исполнилось на момент кончины батюшки 19 лет, во всем оказался зависим от своей матушки на долгие годы. Графиня же Мария Николаевна, в отличие от покойного мужа, талантом ладить с людьми обладала в гораздо меньшей степени, и у нее хватило дерзости вступить в конфликт не с кем-то, а с самой императрицей Екатериной, блиставшей в зените своей славы!

Разошлись они не на почве политики, а столкнувшись в чем-то очень личном. Не исключено, что причиной тому стали слухи о странности завещания. Не то чтобы было высказано подозрение в его подложности, но все же графиню «подвергли деликатному допросу». Придя в крайнее раздражение самим фактом этих расспросов, графиня Мария Николаевна вспылила и заявила следующее: «Если хоть малейшее в руке или в воле мужа есть сомнение, то ничего не желаю более, как только подвергнуть себя во всем высочайшей ее императорского величества милости».

При всей почтительности формы ответа это означало, что без верных доказательств надо свои подозрения оставлять в категории фантазий. Из-за этих ли обвинений, еще ли чего ради, но двум достойным дамам стало тесно в одной империи, а так как Екатерину Великую в России удерживали дела государственного управления, то покинуть пределы отечества пришлось вдовствующей графине. Ну не государственный же переворот ей было устраивать, доказывая свою правоту! Хотя ее средства позволяли произве- сти целых два переворота или даже три (Екатерина не имела и десятой части того богатства, когда свергла Петра III), но, право, зачем ей это было нужно? Есть на нашей планете места, где, имея денежки, можно жить с большой-пребольшой приятностью. С деньгами же у графини не было и намека на проблемы, а приятнее всего ей показалось жить в Италии. Вот туда она и отправилась все в том же 1776 году, когда овдовела. И сына Павла Мартыновича графиня Мария Николаевна увезла с собой.

На Апеннинском полуострове тогда существовало несколько разных государств и в каждом из них Скавронских принимали с распростертыми объятиями. Среди итальянцев молодой граф прослыл меломаном, и о его оригинальных выходках и чудачествах сложились легенды, часть которых с письмами путешественников достигла российских пределов.

Поддавшись волшебству музыкальной гармонии, граф Павел Мартынович весь отдался искусству, чисто по-русски, «сильно хватая через край». Сам он изъяснялся только нараспев или речитативом, как оперный певец, и того же требовал от своих слуг. По его желанию из России выписали кучера, обладавшего мощным басом, которого специально обучали музыке и пению для общения с барином. Голос у кучера был такой густотой октавы, что прохожие-итальянцы пугались, когда он, сидя на козлах, выводил напевные рулады, осведомляясь у графа о том, куда следует ехать. Обеды в доме Скавронского напоминали сценическую постановку – метрдотель пел меню, официанты напевали, обращаясь к гостям, и все это совершалось под музыку домашнего оркестра.

Граф покровительствовал певцам и музыкантам, устраивал концерты, финансировал постановки опер, сам пробовал сочинять и ставить. Увы, таланта Бог ему не дал, и, по отзывам современников, его собственные сочинения относились к категории, называвшейся «музы- кальный ералаш». Однако коварные лизоблюды из его окружения, не желая терять распо- ложения графа и щедрых субсидий, нанимали целые артели клакеров (платных зрителей), которые устраивали овации после каждого представления сочинений Скавронского, тем самым поддерживая в нем иллюзии относительно его способностей к музыкальному сочинительству.

После пяти лет непрерывной музыкальной неги на фоне дивной итальянской природы Павел Мартынович все же захотел узреть суровый край родимого отечества. Маман поехать не за- хотела, и оставленный без ее присмотра граф Павел, прибыв в Петербург в 1781 году, угодил в сети светских сватов, которые свели его с племянницей всесильного князя Потемкина, Екатериной Васильевной Энгельгардт. У молодых людей вихрем закружился роман, окончившийся скоропалительной свадьбой.

1462268829_22-gory-i1-1-3Екатерина Скавронская-Энгельгардт

Женитьба эта относилась к разряду событий, имевших особенную подоплеку. Дело в том, что дочери родной сестры князя, Елены Александровны Потемкиной, и смоленского помещика Василия Андреевича Энгельгардта — Александра, Варвара, Надежда, Татьяна и Екатерина — составляли гарем своего сия- тельного дядюшки. Родственные отношения ничуть не мешали сладострастию Потемкина, и, как считали знатоки придворных бытностей, именно Екатерина Васильевна была главной любимицей князя. Когда последствия плотских утех давали себя знать, ту из сестер Энгельгардт, что оказывалась «в тягостях», отправляли «вояжировать в Европу», где и оставляли незаконнорожденных «потемкинцев» на воспитание, хорошо обеспечивая приемных родителей. «Натешившись» с родственницами, князь выдавал их замуж, всякий раз за высокородного дворянина, давая за ними большое приданое и всячески протежируя супруга своей «отставленной любимицы», «выводя в чины» и осыпая наградами. Взамен «приближал к своей особе» следующую сестру Энгельгардт, подраставшую к тому времени.

После второй по счету поездки в Европу Катеньки Энгельгардт дядюшка решил, что ее уже пора пристраивать замуж, и тут-то как раз подвернулся нагрянувший из Италии молодой граф Скавронский, который изъявил желание вступить в брак с родственницей могущественного вельможи.

Воспитанный «в духе времени», граф мало внимания обращал на всякие «мелочи», полагая их устаревшими предрассудками. С правилами игры графа Скавронского ознакомили изначально, и он их принял. После венчания, состоявшегося 10 ноября 1781 года, Екатерина Васильевна все же оставалась «любимой султаншей» Потемкина, и за мужем в Италию она не поехала.

Нейтралитет графа обеспечивался чинами и почестями, а в 1784 году он получил должность русского посланника при дворе неаполитанско- го короля. Местечко это было «горячим» — в Неаполе завязывались многие политические интриги того времени, и граф Скавронский был чрезвычайно доволен своим положением. Супруга присоединилась к нему лишь через пять лет после заключения брака.

1462271047_rodnik-svyatoy-istochnik-v-chest-vvedeniya-vo-hram-presvyatoy-bogorodicy-selo-goryВотчинные бытности

Так прошли годы и годы, в течение которых владельцы Горской волости Коломенского уезда Московской губернии в Россию глаз не казали. В барском доме никто не жил, кроме штата слуг, поддерживавших в нем порядок. Службы в домовой церкви не было, и из Италии никаких распоряжений насчет Сергиевского храма не поступало.

Имуществом семейства по-прежнему распоряжалась вдовствующая графиня Мария Николаевна, которая, полностью погрузившись в итальянскую жизнь, про какую-то там церковь в каком-то там селе Горы, находившемся в Коломенском уезде Московской губернии, вряд ли могла припомнить. В солнечном Неаполе сами эти названия звучали как-то диковато. Господ интересовали доходы от поместий, но они приходили в виде чистых денег, а в отчетах главной вотчинной конторы особо в подробности не вдавались и всякими там названиями «на русском диалекте» рассудка господам не мутили.

Меж тем годами копились дела, требовавшие решения, хлопотать о которых без дозволительной санкции владельцев вотчины было невозможно. Ситуация усугублялась чередой несчастий, обрушившихся на Горскую волость. В точности по народной поговорке — «Пришла беда – отворяй ворота» — сначала во всем краю несколько лет кряду плохо родились хлеба, и от этого разразился настоящий голод. Это отразилось на церковном причте обоих храмов, который, будучи «двухкомплектным», в отсутствие в имении господ существовал за счет прихожан, а тем и самим стало есть нечего. Вдобавок к этому село посетил «красный петух», и в пламени пожара погибли дома на церковной усадьбе. Терпеть дольше сил уже не осталось, нужно было предпринимать какие-то шаги. И как раз в это время у имения фактически сменился владелец. Как мы помним из завещания графа Мартына Карловича, он запрещал своему сыну пользоваться наследством без одобрения матушки, вдовствующей графини Марии Николаевны Скавронской (урожденной Строгоновой) до наступления возраста 30 лет. А в 1787 году графу Павлу Мартыновичу как раз исполнилось 30 лет, и он вступил в права самостоятельного распоряжения имуществом.

Вскоре после этого, все в том же 1787 году, поверенный графа Федор Ягодин подал в Коломенскую духовную консисторию прошение о поставлении диакона Иосифа Иванова во священника к Сергиевской церкви вотчины Горы. Из последующих документов становится понятно, что место священника в причте ружной Сергиевской церкви «стояло праздно». К храму были приписаны дьякон Иосиф Иванов, дья- чок и пономарь, а священника не было, и службы в храме вообще не велись. Что же оставалось причту? Была предпринята попытка добиться разрешения на рукоположение отца дьякона во священника, однако эта попытка успеха не имела по целому ряду причин.

d6854d2s-960Подробности служения

Прежде всего выяснилось, что уже давно домовым церквям «якобы по силе указа Святейшего Синода в селах быть не подлежит». Словечко «якобы» употребленное в документе, подчеркивает сложность вопроса. Дело в том, что в 1722 году при Петре Великом иметь домовые церкви было строжайше запрещено, кроме исключительных случаев. Однако в 1762 году запрет был отменен, и домовые храмы разрешили устраивать для частных лиц, которые в силу возраста или болезни не имели возможности посещать приходскую церковь. Разрешение на устройство домового храма в столице давал Святейший Синод, а епархиях — епархиальные архиереи. После смерти лица, которому было разрешено учреждение домовой церкви, вся ее собственность передавалась соответствующей приходской церкви, если не появлялось новое разрешение на продолжение существования домовой церкви.

В селе Горы домовую церковь, основанную графом Мартыном Карловичем предположи- тельно на рубеже 1750-1760 годов, после смерти его сиятельства, в силу закона, должны были упразднить. Но по известным уже нам обстоятельствам, связанным с отъездом владельцев села из барского дома, при котором была Сергиевская церковь, дело это на долгие годы оставалось нерешенным.

При постановке священника на место при храме (если церковь не была ружной) требовалось указать наличие земельного надела при храме и количество дворов на приходе. Это были средства обеспечения существования причта. Так как в прошении Федора Ягодина ничего этого указано не было, дело с поставлением дьякона Иосифа Иванова во священника к Сергиевской церкви «остановилось за сумнительностью».

Спустя некоторое время, в феврале 1788 года, было подано второе прошение в консисторию, в котором Федор Ягодин писал о том, что к приходской деревянной церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы были приписаны вотчины скавронских крестьян, и дворовых насчитывалось до трех сотен дворов. Да к тому же в сельце Бабурино было 18 дворов крепостных разных «поместных владельцев». Кроме того, в другом приходе, при церкви Преображения Господня села Бояркино, числилось 37 дворов крепостных графа Скавронского, живших в деревне Холмы. При той же церкви было еще 200 дворов крестьян разных помещиков. При этом сообщалось, что «в помянутом селе Горы с деревнями при приходской церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы состоит церковно- и священнослужителей два штата», да при Преображенской церкви села Бояркино также обретались два священника. Просилось же: «Поминаемую церковь Сергия Чудотворца яко каменного здания наименовать в приходскую и из реченного прихода Преображенской церкви деревни Холмы, присовокупляя и до Введенской церкви принадлежащую часть дворов приписать к упоминаемой Сергиевской церкви. А чтобы она не оставалась без службы, дьякона Иосифа Иванова посвятить во священника, но ему с причтом, впредь до нарезания подлежащего числа земли и других дач, производиться будет прежний их оклад».

В «сказке», поданной 26 марта 1788 года Федором Андреевым, старостой сельца Уварова, принадлежащего полковнику князю Степану Борисовичу Куракину, было сказано, что «в оном сельце Уварове крестьянских 115 дворов, а в них мужеска пола 470 душ». По неграмотности старосты подписался бояркинский поп отец Панкратий Иванов. Он же расписался за Герасима Онисимова, «старшого» на скотном дворе, принадлежащем в деревне Рышковой отставному поручику Николаю Ивановичу Евреинову, сообщившему о том, что при скотном дворе живут шестеро мужиков.

Того же числа подпоручика Ивана Алексее- вича Бахметьева сельца Синцова бурмистр Авдей Степанов подал «сказку», извещая, что «в оном сельце Синцове крестьянских дворов 46, а в них мужеска пола 213 душ».

Марта 28-го дня Коломенской округи села Бояркина старосты [крестьян] статской советницы Прасковьи Ивановны Барыковой Тит Данилов, майорши Марьи Петровны Барыковой Арефий Иевлев, девицы Авдотьи Барыковой Ефим Николаев дали свою «сказку» в том, что «во оном нашем селе господский дом один, при нем дворовых людей три избы, крестьянских же 28 дворов. Мужеска пола дворовых и крестьян 116 душ». За господ старост, по их неграмотности, расписался дьякон Преображенской церкви села Бояркино Василий Иванов.

В тот же день отчитался Коломенской округи сельца Бабурино дворянин «отставной конюх Мартын Парфенов, сын Айдаров», сообщивший, что «в оном сельце Бабурино мелкопоместных дворян 15 дворов». Дворянин Айдаров был неграмотный, и за него «руку приложил» села Горы дьячок церкви Лев Софрониев.

Захар Петров, староста сельца Паткино (вотчины поручика Александра Яковлева), 29 марта 1788 года подал «сказку» с известием о том, что в сельце Паткино 13 дворов, в коих мужеска пола числится 51 душа. Подписался же под «сказкой» опять же отец Панкратий Иванов.

Того же числа (29 марта 1788 года) его сиятельства действительного камергера, кавалера орденов графа Павла Мартыновича Скавронского села Горы староста Емельян Елисеев подал сказку: «В оном селе Горы господский дом один, а при нем дворовых людей 20 изб, крестьянских же 76 дворов, а в оных мужеска пола 413 душ. В деревне Озерки крестьянских 43 двора, а в них мужеска пола 299 душ. От села Горы расстоянием в 5 верстах, в деревне Марково, крестьянских 26 дворов, в них мужеска пола 123 души. В расстоянии 2 верст от села Горы, в деревне Варищи, крестьянских 13 дворов, а в них мужеска пола 141 душа. В расстоянии 2 верст от села Горы, в деревне Каменке, крестьянских дворов 38, а в них мужеска пола 168 душ. В расстоянии 2 верст от села Горы, в деревне Стрелковой, крестьянских дворов 34, а в них мужеска пола 195 душ». К сей «сказке» села Горы вотчинный писарь Лев Куравницын вместо упомянутого выше старосты Емельяна Елисеева, за неумением его грамоте, по его прошению руку приложил.

33a54d2s-960Процесс пошел

Сразу же по получении последних «сказок» благочинный округи, села Бардина Крестовоздвиженской церкви иерей Иоанн Иванов, и Коломенского нижнего земского суда заседатель Григорий Федоров подали рапорт, в котором предлагалось в предполагаемый приход Сергиевской церкви приписать 37 дворов крепостных людей графа Павла Мартыновича Скавронского, живущих в деревне Холмы, а от села Горы от прихода Введенской церкви сельца графа Скавронского – деревню Каменка, в коей 38 дворов. Да еще села графа Скавронского дом, а при нем дворовых людей 27 душ. Того же села улицы Заулки крестьянских 17 дворов. Всего же к вышеописанной ружной Сергиевской церкви в приход отчислить 113 дворов. После этого при бояркинском приходе Преображенской церкви оставалось бы 208 дворов, а при Введенской 200 приходских дворов. Тогда и священство можно было бы оставить на прежних местах, «как они и быть желают».

Упомянутая в этих бумагах улица Заулки возникла незадолго перед этим, по барской воле. В архивном документе3 сказано: «Имея недвижимое имение Московской губернии Коломенского уезда село Горы с прочими деревнями в числе 2300 ревизских душ мужеска пола, по удобству усадьбы, угодий и самого местоположения, выселено из того села Горы расстоянием от онаго более полуверсты больше 100 ревизских душ мужеска пола, расположенных в 26 дворах под названием слободы Заулки». На основании указа от 20 октября 1782 года помещики имели полное право поступать подобным образом «по собственному своему желанию и домашним своим распоряжением, давая только знать о том нижним земским судам». Однако с Заулками вышла досадная закавыка: «По неосмотрительности бургомистра, управлявшего вотчиной, сия выселенная слобода названием своим от села Горы в свое время не отделена, хотя впоследствии и входил о том бургомистр с просьбой в Коломенский земский суд, а сей рапортом в Московское губернское правление, но правление заключило, что по непредставлению бургомистром воли самой помещицы к удовлетворению просьбы приступить не может. Тем более что село Горы долженствует значиться во всех государственных ландкартах, и отчисление новоучрежденных селений и слобод с дачей им наименования от губернского правления не зависит». Так дело об окончательном отделении слободы Заулки от села Горы растянулось на многие десятки лет, и переписка по этому вопросу велась еще в 1822 году.

По справке из Коломенской консистории, составленной на основе сведений, собранных благочинным о церквях, приходских ведомостей 1782 года и сведений из разбора священно- и церковнослужительских детей при распределении их в число клира в 1784 году, а также по духовной росписи 1787 года, в селе Горы при Введенской церкви числился 221 двор, а в нем «мужеска пола 1022 души, женска пола 942 души». В Бояркино при Преображенской церкви значилось 227 дворов, в них «мужеска пола 943 души, женска пола – 955 душ».

По такому числу дворов было положено к двум приходским церквям – Введенской в Горах и Преображенской в Бояркино – четыре «комплекта» священно- и церковнослужителей. По отчислении от тех приходов до 100 дворов к Сергиевской церкви указанного числа приписных дворов для тех четырех «комплек- тов» не оставалось. При Сергиевской церкви священника не было (из-за этого и затеяли хлопоты о поставлении в попы дьякона Иосифа Иванова), а состояли в причте: дьякон, дьячок и пономарь. Предполагалось перевести одного священника из «двухкомплектных» приходов к Сергиевской церкви, оставить в тех приходах по одному «комплекту», а остальных, «дабы они излишни не были, определить в другие приходы, также на праздные места, какими они могут быть довольны».

В мае 1788 года священство церкви в селе Горы – иереев Максима и Софрония Никифоровых и села Бояркино церкви Преображения Господня – Михайлу Дмитриева и Панкратия Иванова опросили о желании перейти к Сергиевской церкви на новый приход. Пожелали перейти бояркинский поп Панкратий и горский Максим Никифоров. При выборе одного из двух консистория обратилась к местному благочинному и вотчиннику графа Скавронского, «истребовав за письменным рукоприкладством» ответ, кого они к Сергиевской церкви в иереи желают. Ответ был дан в июле 1788 года, когда в консисторию поступил ра- порт от приказчика «вотчины двора ея им- ператорского величества действительного ка- мергера, ордена Святого Владимира большого креста кавалера, сиятельнейшего графа Павла Мартыновича Скавронского села Горы» Семена Иванова, старосты Емельяна Елисеева со всеми того прихода крестьянами. В своем послании должностные лица вотчины и горские жители извещали о следующем: «Мы, приходские люди, все по единомысленному пожеланию нашему избрали к Введенской церкви иерея Софрония Никифорова, диакона Василия Федотова, дьячка Льва Софронова, пономаря Моисея Иванова, которые состояния добро- порядочного и к Введенской церкви им быть желаем. А к Сергиевской церкви… иерея Максима Никифорова, диакона Иосифа Иванова, в дьячки от Введенской церкви Ивана Карпова, пономарем Зота Иванова при той Сергиевской церкви видеть желаем.

А двоих оставшихся – от Сергиевской церкви дьячка Герасима Никитина и от Введенской церкви пономаря Прохора Никифорова – в силу насылаемых указов явно излишних, быть им при той должности не желаем. Также и священника Преображенской церкви отца Панкратия Иванова к Сергиевской церкви никоим обстоятельством принять не желаем, потому что, своих оставив, а странных без воли господина своего, за отлучкой его в другое государство, принять не можем».

Вслед тому посланию Преосвященному Феофилакту, епископу Коломенскому, было направлено прошение о причте от имени прихожан за подписью старосты крестьянской общины села Горы Коломенского уезда Емельяна Елисеева. В нем содержались просьбы о назначениях: «По присланному из московской конторы Святейшего Синода в Коломенскую духовную консисторию указу определено оною консисторией для исправления Божественных служб в упомянутой церкви Введения: священник Софроний Никифоров, дьякон Василий Федотов, дьячок Лев Софрониев, пономарь Прохор Никифоров, а в Сергиевскую оного села Горы от показанной Введенской церкви священник Максим Никифоров, дьякон тоя же Сергиевской церкви Иосиф Иванов, дьячок Герасим Никитин, пономарь Зот Иванов, которые при оных церквях и находятся. А оставшиеся сверх оных штатов по переведению от Введенской в Сергиевскую церковь – священник Максим Никифоров, дьячок Иван Карпов, пономарь Моисей Иванов – упомянутой Коломенской духовной консисторией от церкви отрешены, и приказано оным в других приходах место себе искать.

А все мы, приходские люди, желаем быть для исправления Божественных служб при Введенской церкви священнику Софронию Никифо- рову, дьякону Василию Федотову, дьячку Льву Софронову, пономарю Моисею Иванову, остав- шемуся сверх штата. К Сергиевской церкви – священнику Максиму Никифорову, дьякону Иосифу Иванову, дьячку от вышеописанной Введенской церкви, тоже оставшемуся сверхштатным, Ивану Карпову, пономарю Зоту Иванову.

Предписанных определением при упомянутых церквях дьячка Герасима Никитина и пономаря Прохора Никифорова при должностях при церковных за неуверенность их в Божественных службах (за малоразумением чтения и пения)… никак не желаем. О чем означенного села Горы от приказчика Семена Иванова, также и от меня, именованного выше [Емельяна Елисеева], с приходскими людьми минувшего июля в Духовную консисторию сказанное поданное точно в силу оной, в пользу нашу ничего не увеличено [так в документе].

Того ради, Ваше Преосвященство, всепокорнейшее просим за вышеописанным резолюцией означенных от Сергиевской церкви дьячка Герасима Никитина и Введенской церкви пономаря Прохора Никифорова от должности отрешить, а на место их по желанию нашему соблаговолено было бы определить в Сергиевскую во дьячка оставшегося, как выше сказано, за комплектом Ивана Карпова, во Введенскую церковь – пономаря Моисея Иванова, которые состояния доброго и порученную им должность исправлять могут. И о сем наше всепокорнейшее прошение милостивого рассмотрения и резолюциею учините.

Прошение писал его сиятельства графа Павла Мартыновича Скавронского села Горы вотчинного правления писарь Лев Григорьев Куравницын и вместо… старосты Емельяна Елисеева по его просьбе за незнанием им грамоты руку приложил».

Занятно то, что один из тех, кого община «не захотела видеть при должностях при церковных, за неуверенность их в Божественных службах», был пономарь Прохор Никифоров. Он, судя по его отчеству, приходился родным братом двум горским попам – Максиму и Софронию Никифоровым. Пономарь же Зот Иванов, призванный к Сергиевской церкви, похоже, доводился родным сыном дьячку Ивану Карпову. Причты горских храмов были очень плотно переплетены в родстве, что крайне осложняло все вопросы, связанные с переводом, поставлением и определением. Помимо прямых доводов правил и законов, вступали в силу не столь очевидные, но весьма много значившие родственные связи.

Чтобы проследить эти самые связи, обратимся к родословию клана духовенства, обосновавшегося в селе Горы и окрестностях вотчины как минимум с XVII века, используя прекрасную книгу Н.А. Марковой «Династии приходского духовенства Коломенского округа XVIII – начала XIX века». Первым из рода горских иереев, которые, что характерно, всегда числились за приходом Введенской церкви, упомянут некий Петр Григорьев. Впервые о нем говорится в документах, относящихся к 1660 году. Этот батюшка, много лет служивший в Горах на Введенском приходе, умер маститым старцем уже после 1746 года. У этого патриарха рода Петра Григорьева было двое сыновей: Никита, упоминающийся в 1689 году, и Никифор, впервые отмеченный в документах, относящихся к 1693 году. Свой приход Введенской церкви отец Петр передал старшему сыну Никите, а младший брат, Никифор, стал на приходе пономарем. Принявший приход отец Никита Петров был женат на Дарье Титовой, 1691 года рождения. Супруга отца Никиты в последний раз упомянута в документах прихода в 1746 году, как и ее тесть. Тогда же в последний раз отмечена старшая дочь этой супружеской четы, рожденная в 1725 году, Гликерия Никитична, коей шел двадцать второй год. Вполне резонно предположить, что вскорости после этого ее выдали замуж, она перешла на другой приход в свою новую семью.

Видимо, овдовев, ибо о супруге его, матушке Дарье Титовне, после 1746 года нигде не упомянуто, иерей Никита Петров прожил довольно долго. В документах, относящихся к 1763 году, упоминается он сам как священник Введенского прихода, сын его Герасим Никитич, коему шел тридцать второй год, женатый на Параскеве Михайловне, и их дети – стало быть, внуки отца Никиты: Захар десяти лет, Яков четырех лет и Параскева двух лет. Однако никаких должностей Герасим на приходе не занимал и обретался в статусе «церковника». Тогда таковых бывало на ином приходе человек до двадцати, из числа неучей, малоспособных, тех, кому не хватило места или кого духовное начальство не решалось допускать до служения. Участь таких членов семей клира решалась во время «разборов духовенства», когда многие выбывали их духовного сословия в податное, то есть становились крестьянами или мещанами. Тем, кому особо не везло, «забривали лоб», записывая в рекрутчину и

отправляя в солдаты. Что стало с Герасимом Никитичем и его семейством после 1763 года, неизвестно. В документах Введенского прихода села Горы они более не числились.

После смерти иерея Никиты Петрова приход перешел к его племянникам, детям Никифора Петрова. Эта часть семейного клана также понесла потери – после 1746 года в документах не упоминается молодой священник Введенской церкви Карп Никифорович, которому едва исполнилось 27 лет, и его жена Неонилла Ивановна, равная ему годами. Скорее всего, они умерли, потому что их сын Карп, которому в 1746 году было два годика, воспитывался на родном приходе, а потом стал дьячком при Введенской церкви. Священниками же на приходе стали его дядюшки Максим Никифорович, Софрон Никифорович и Степан Никифорович. Старшим был отец Максим, 1729 года рождения, а отец Софрон и отец Степан впервые упоминаются в 1732 году. Может, они были близнецами, а может, погодками и одновременно попали в документы. Отец Максим был женат на Марии Степановне, отец Степан женился на Марии Михайловне. На ком был женат отец Софрон Никифорович, сведений не сохранилось, но от него осталось многочисленное потомство, часть которого продолжит традицию семейного служения на приходе в селе Горы и в ближайших селах. Большая часть этих людей, относившихся к семейной ветви «Никифоровичей», еще не раз станет объектом внимания нашего повествования, а потому пока продолжим рассказ о событиях, связанных с образованием совершенно нового прихода, после перевода Сергиевского храма из положения ружного в приходской.

7054d2s-960Из жизни причтов в барской вотчине

Еще один документ приоткрывает причину хлопот причта и общины о переводе Сергиевской церкви из положения ружной в приходскую. Причина тому банальна – крайне бедное положение причтов села. Без барских милостей жить «двум комплектам» священников и причтов на одном приходе было очень трудно. Свидетельство тому – дело о прошении паспорта и разрешении покинуть село Горы в целях поиска пропитания, поданном сыном пономаря Моисея Иванова Никитой Моисеевым, который был церковником при Введенском храме. Когда дело о переименовании Сергиевской церкви из ружной в приходскую было в самом разгаре, но еще не решено, в январе 1788 года в Коломенскую духовную консисторию было подано прошение церковника Введенской церкви Никиты Моисеева.

Писал же он следующее: «Нахожусь я при родителе моем – пономаре Введенской церкви Моисее Иванове, на его содержании. Но по бедности оного в пропитании… за неурожаем хлеба терпим крайнюю нужду. Чего для намерение имею отлучиться в царствующий град Москву для снискания через мои труды пропитания. Но без дозволения консистории [Никита Моисеев принадлежал к духовному сословию и был подчинен епископу с его консисторией, а не светской власти] и без данного оной паспорта того учинить не смею.

Того ради покорнейше прошу Коломенскую духовную консисторию, за бедностью… родителя моего, для снискания через труды мои пропи- тания повелеть выдать мне, нижайшему, пашпорт».

Прошение было представлено в консисторию 24 января 1788 года и уже на следующий день рассмотрено. Через день после этого, 26 января, с Моисея Иванова, отца просителя, была взята подписка: «Обязуется оный пономарь Моисей Иванов сею подпискою в том, что ежели отпущен будет его сын церковник Никита по пашпорту от консистории в царствующий град Москву на один год, когда потребуется, то представит сына своего Никиту в оной Духовной консистории безотговорочно». Под сим обязательством родитель Никиты руку приложил.

В тот же день – 26 января 1788 года – Никите был выписан паспорт сроком «на год от сего числа», с которым он мог свободно передви-гаться по тракту от Коломны до Москвы и обратно. В Москве же он был обязан предъявить этот паспорт, выданный консисторией, в Московской конторе Святейшего Правительствующего Синода. По прошествии же года, чтобы его не сочли беглым, церковник Никита должен был вернуться в Коломну и предъявить свой паспорт в консистории. Если же ему потребно будет опять уйти в Москву и консистория найдет это возможным, то ему должны были выписать новый паспорт сроком на год.

Сам же пономарь Моисей Иванов при упразднении «двухкомплектного» причта Введенской церкви оказался в положении весьма и весьма непростом. Крестьянская община в то время была немалой силой, имевшей едва ли не решающее влияние на принятие консисторией и епископом решений о назначениях. В том был большой резон – прихожанам предстояло кормить и содержать причт, поэтому иметь за свой счет неугодных им лиц в храме члены общины (в большей части их лидеры) не желали. Пономарь же Моисей был угоден общине, но его кандидатура не нашла поддержки в консистории.

О том, чтобы Моисею быть бы при Сергиевской церкви, хлопотали бурмистр (управляющий) вотчины графа Павла Мартыновича Скавронского «Онисим Григорьев, сын Буравлев, со всеми крестьянами». Писал это прошение писарь вотчинной конторы села Горы Лев Григорьевич Куравницын – фигура важнейшая в сельской и приходской жизни. Оный же писарь Лев вместо неграмотного Онисима Григорьевича Буравлева «руку приложил».

К тому времени по указу консистории пономарю Моисею Иванову было велено искать праздное дьячковское или пономарское место. «Каковое место он себе еще ни приискал, – писали в своем прошении Онисим Григорьев с крестьянами рукой писаря Льва Куравницына, – состояния же и поведения тот пономарь Моисей Иванов добропорядочного. Того ради Ваше Преосвященство всепокорнейше просим упомянутого пономаря Моисея Иванова, дабы он, за неприисканием себе места, находиться не мог праздным и без пропитания, к Сергиевской церкви на праздное место пономарское определить и о сем милостивейшую резолюцию учинить».

Резолюция вышла совсем даже наоборот, совсем не милостивая, поскольку обнаружилось, что пономарь не знает нотного пения, а поэтому 18 июня 1789 года вышло следующее распоряжение епископа: «До старости дожил, а петь по нотам не выучился. За бывшее в молодости нерадение послать его на неделю в Коломенский городской Спасский монастырь в работы, а после дать на пономарское место указ, ежели посвящен уже в стихарь».

По отбытии установленного срока в Спасском монастыре – 3 июля 1789 года – при рапорте от настоятеля игумена Сильвестра Моисей Иванов явился в консисторию, предъявив ставленную грамоту, в которой было сказано, что на пономарское место при Введенской церкви села Горы он «был поставлен покойным преосвященным епископом Феодосием 1766 года мая 6-го дня». От благочинного города Коломны священника Василия Ефимьева было дано «одобрение», в котором показано, что «за пономарем Моисеем худых дел и подозрений не присмотрено».

По рассмотрении этих документов от владыки Афанасия, епископа Коломенского, последовала резолюция, на основании которой в консистории вышло следующее определение: «О бытии означенному пономарю Моисею Иванову при той Сергиевской церкви штатным пономарем с владением во всем пол- ным пономарским жребием [долей дохода]». Но вскоре после этого имя Моисея Иванова исчезло из всех документов обоих храмов. Памятуя о том, что был Моисей Иванович уже немолод годами, скорее всего, он помер либо в тот же год, либо на следующий. Вместо него стали писать на том приходе пономаря Афанасия Иванова. Судя по тому, что дьяконом там служил Иосиф Иванов, дьячком Зот Иванов и прежний пономарь Моисей также был Ивановым, рискнем предположить, что и новый пономарь Афанасий Иванов был родней членам клира.

В то же время об устройстве своих дел хлопотал и дьякон Введенской церкви Василий Федотов, 28 апреля 1789 года подавший преосвященному Афанасию, епископу Коломенскому, прошение о выдаче ему новой ставленной грамоты. «В прошлом 1787 году, сентября 1-го числа, – писал дьякон Федотов, – произволением Божиим сгорел у меня, дьякона Василия Федотова, дом со всеми пожитками. С другим вместе сгорела и данная мне от покойного преосвященного епископа Феодосия ставленная диаконская грамота.

Того ради всепокорнейшее прошу Ваше Преосвященство, дабы вашим архипастырским благорассмотрением соблаговолено было мне дать за подписанием Вашего Преосвященства ставленную грамоту и о сем моем всепокорнейшем прошении милостивейшую учинить резолюцию».

Дельце оказалось не таким простым, как могло бы показаться на первый взгляд. Дело в том, что в 1782 году большой пожар, полыхавший в Коломне, испепелил среди прочего и дом, в котором помещалась Коломенская духовная консистория, и все дела тогда сгорели. Напрямую узнать о том, давалась ли дьякону Василию Федотову ставленная грамота, оказалось негде. Также в распоряжении консистории не было верных свидетельств о пожаре в Горах, когда, по словам дьякона, сгорел его дом с пожитками и грамотою в том числе. Тогда стали искать «косвенные источники», используя книги о выдаче денег «на столы» после возведения в сан. Был такой обычай: свое поставление священник или дьякон должны были отметить пиром, который они устраивали для членов причта и родных. Так как денег на такое застолье могло не хватить, то определенную сумму для этой цели новопроизведенному выдавала консистория, и в получении этих денег он расписывался в особых учетных книгах. Эти книги уцелели во время пожара, и в одной из них отыскалась запись о выдаче денег «на стол клиру» дьякону Василию Федотову, «произведенному из пономарей во диаконы 1778 года апреля 11-го числа к церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы села Горы Коломенского уезда».

От руги к приходу

Как видно из последующих документов, само переименование Сергиевской церкви из ружной в приходскую состоялось 5 мая 1788 года, однако много времени заняло перераспределение членов причта, с учетом интересов сразу трех больших приходов – бояркинского и двух горских. Но даже и после того, как дело с комплектованием причтов было улажено, вопросы устройства нормальной жизни нового прихода так и не были решены. Прежде всего это касалось земельного владения, которое никак не могли узаконить. Было заведено целое дело «Об отмежевании земли для пропорции церкви Сергия Радонежского в селе Горы».

В нем говорилось о том, как 18 мая 1791 года «Коломенской округи села Горы церкви Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца священник Максим Никифоров, дьякон Иосиф Иванов, дьячок Зот и пономарь Моисей, Ивано- вы дети», подали благочинному города Коломны с округой священнику Покровской церкви Василию Ефимьеву рапорт о том, что еще 10 августа прошедшего 1790 года «за силу межевой инструкции» бурмистром вотчины графа Павла Мартыновича Скавронского Онисимом Григорьевым, сыном Буравлева, со крестьянами намерена была земля «полной пропорцией». Во владение причта Сергиевской церкви отмерено было 30 десятин пашенной, а также по 3 десятины луговой и усадебной земли.

Причт церкви принял во владение эту землю 26 марта 1791 года, сообщив об этом благочинному, который 18 мая приехал из Коломны в Горы и лично осмотрел отведенные угодья. Тут- то и выяснилось, что «пашенная земля и сенные покосы состоят за простой межой, а усадебная не за межою. Около всей земли межевых знаков – то есть ям и столбов – не имеется».

Благочинный потребовал объяснений от бурмистра Онисима Буравлева, и тот объяснил, что он не смеет приступить «к заметному отмежеванию земли без дозволения его сиятельства московского дома конторы». Обо всех этих обстоятельствах благочинный Василий Ефимьев 25 мая 1791 года подал рапорт в консисторию.

Уже на следующий день, 26 мая 1791 года, консистория приняла решение по этому делу: «Рапорт благочинного дать для справок в повытье, а означенного села Горы священно- и церковнослужителям объявить, чтобы они о формальном отмежевании земли сами просить старались, где следует. Буде же в просьбе своей никакого удовлетворения не получат, то немедленно рапортовать о том в консисторию».

Никакого толку причту не удавалось добиться еще многие годы, и это обстоятельство очень осложнило жизнь в селе, где существовало два прихода и не был решен вопрос о земельном владении каждого из них.

011Закат карьеры иерея Максима Никифорова

Благочинный города Коломны с округой священник Покровской церкви Василий Ефимьев в феврале 1792 года докладывал епископу Афанасию: «Минувшего января 30-го дня 1792 года ведомства моего, села Горы церкви Преподобного Сергия Чудотворца диакон Иосиф Иванов и дьячок Зот Иванов подали оной же церкви на священника Максима Никифорова объявление, что он, кроме престарелости, обращаясь в пьянство, не только в воскресные и праздничные дни, но и в викториальные дни10 священнослужения не имеет.

Мирские же требы исправляет с крайней остановкой. Будучи пьяным, приходит в исступление».

По этому доношению было начато дело, и прежде всего затребована от консистории справка о священнике, подозреваемом в столь тяжких проступках. Из этой справки видно, что отцу Максиму Никифорову на тот момент был 61 год, а прежде чем перейти на приход Сергиевской церкви, он служил там же, в селе Горы во Введенской церкви, вместе со своим родным братом Софронием Никифоровым. Оба этих священника были из числа местных, наследовавших приход по родне. Они пользовались достаточным авторитетом во всей округе. В частности, это проявлялось в том, что их неоднократно звали свидетельствовать завещания не только своих прихожан, но и жителей других сел.

Новый этап борьбы

Дополнительные сложности в дело причтов села Горы добавила очередная перемена владельца. Граф Павел Мартынович Скавронский помер в ноябре 1793 года, будучи посланником в Неаполе, и его вдова, Екатерина Васильевна (урожденная Энгельгардт), вернувшаяся в Россию, вступила в права наследства. Объяснения такого рода давал бурмистр вотчины Леон Артемов, который рассказал, что из московской домовой конторы Скавронских в 1794 году был дан указ тогдашнему бурмистру горской вотчины Крюкову: «Сергиевской церкви новопроизведенному попу на местоМаксима Никифорова, священнику Григорию Алексееву, построить дом на усадьбе того Никифорова. Тому же Никифорову оставить для жительства одну только избу и более ничего». Также было разъяснено что при храмах в Горах по указу Святейшего Синода вместо трех прежних штатов оставлено было два, и усадьба, на которой теперь находится строение отца Максима Никифорова, по тому указу принадлежит отцу Григорию Алексееву. Еще в указе домовой конторы говорилось: «Если же бывший священник Никифоров действующего священника Алексеева допускать не будет, о том немедля дать знать епископу и консистории, и об их решении известить. А священникам объяснить, что так как Сергиевская церковь была ружная и… домовая, а приходской сделана была и снабжена полевой землей только для их же удовольствия [обеспечения], то своим упрямством и раздорами напрасными они доведут дело до того, что московская контора принуждена будет в Синод подать просьбу о числении Сергиевской церкви ружной или домовой без штата. Се значит, что коли потребна будет служба в ней, тогда приходские священно- и церковнослужители обязаны будут в ней служить, получая за то обыкновенную в таких случаях плату, а земли, как и доходов от прихода, они лишатся. Но как господа бывают в вотчине редко, то и того им не будет».

Усадьба, о которой шли споры, находилась между участками, на которых стояли дома с хозяйственными постройками, принадлежавшими дьякону Сергиевской церкви Иосифу Ива- нову и пономарю Введенской церкви Прохору Никифорову. Так как дело выглядело очень запутанным, то было решено собрать в консистории всех причастных к нему лиц.

Подняты были дела, и отыскался рапорт благочинного, согласно которому в свое время, при размежевании земельных участков, причту Введенской церкви отмежевали «земельную пропорцию» – 30 десятин земли. В то время Сергиевская церковь была еще ружной, и ей «пропорция» не полагалась, поэтому земля для причта Сергиевского храма тогда и не была от- межевана. На тот момент у дьякона Иосифа Иванова были большие шансы стать священником, поэтому он занял участок умершего отца Федота, которого полагал своим предшественником. Но так как дело с рукоположением дьякона во священство не состоялось, то ситуация сильно запуталась. Решено было предоставить место дьякону Василию Федотову – как наследнику своего отца и члену причта Введенской церкви, которой принадлежала усадьба. Дьякону же Иосифу Иванову предполагалось отвести под застройку другой участок. Все это было изложено в указе от 20 марта 1790 года.

По решению консистории 24 августа 1795 года вышел указ, согласно которому благочинный должен был принять меры к тому, чтобы заштатный священник отец Максим Никифоров продал бы свое «хоромное строение» действующему священнику Григорию Алексееву «за цену, за которую сговорятся». Коли в цене не сойдутся, то надо убедить отца Максима очистить участок от своих построек, предоставив возможность строиться отцу Григорию Алексееву.

До сноса дело не дошло – оба пастыря смогли наконец договориться. По просьбе благочинного они сошлись 31 августа 1795 года, и отец Михаил Дроздов зачитал им консистор-ский указ о купле-продаже или сносе «хоромного строения», принадлежавшего отцу Максиму Никифорову, после чего стороны приступили к переговорам. Сошлись они на прежней цене в 56 рублей, но только на этот раз отец Максим выторговал себе 9 рублей прибавки за сад, росший у него на усадьбе, и повысил сумму задатка до 25 рублей. Только на этот раз и благочинный, не надеясь на его слова, взял с него подписку, которой отец Максим Никифоров подтверждал, что «продал свой дом, стоящий на церковной земле, со всем принадлежащим к нему строением за 56 рублей и сад при оном доме на церковной земле за 9 рублей, получив за то задатку 25 рублей. Впредь же в рассуждении произведенной продажи он ни в чем перечить не будет и по законному условию священнику Григорию Иванову Алексееву во всем исполнение чинить будет». Удалившись в Москву на содержание сыновей, отец Максим там прожил еще несколько лет. О нем упоминается в документах 1797 года.

gorkiСвященство отца Льва Софрониева

Болезнь отца Софрония Никифорова свалила старика как раз в тот самый день – 31 августа 1795 года, – когда отец Максим Никифоров сговорился о продаже своего дома и всей усадьбы. А его племянник, дьячок Лев Софрониев, в этот день подал преосвященному Афанасию, епископу Коломенскому и Тульскому, прошение о рукоположении его во священнический сан и поставлении на место «уволенного за старостью и болезнями отца его, иерея Софрония Никифорова».

Карьера претендовавшего на священство в Введенском храме села Горы поповского сына Льва Софроновича шла вполне обычным, можно сказать, традиционным для духовенства XVIII века путем. Первой ступенью его церковного служения было место пономаря при коломенской приходской церкви Святого Алексия, человека Божия. Церковь эта располагалась в самом центре города, напротив Спасского монастыря и Алексиевской башни кремля, что теперь находится рядом с Пятницкими воротами. Церковь эта была деревянная, с небольшим числом прихожан, к ней приписанных. Вот из- за этой «малоприходности» использовалась Алексиевская церковь как «полковая» для стоявших в городе воинских частей. Место-то для этого было очень удобное – на площади. Туда и потребовался в 1776 году пономарь. Прихожане просили епископа Феодосия о произведении на стоявшее праздным пономарское место Льва Софрониева, свидетельствуя, что «оный Лев человек добросовестный, трезвенный и беспорочный». Они просили, чтобы высокопреосвященный Феодосий благословил определить Льва Софрониева в пономари к Алексиевской церкви и посвятить его в стихарь. Далее в деле говорилось о том, что Льва исповедовал его духовный отец, иеромонах Пахомий, казначей епископского дома.

К сожалению, в деле нет никаких указаний, каким образом в городе оказался молодой человек, которого прихожане прочили пономарем в Алексиевскую церковь. Было ему тогда около 20 лет, и до того возраста никаких сведений о его прежней жизни не нашлось.

Итак, после принесения Львом Софрониевым исповеди иеромонаху Пахомию он был приведен к присяге и получил благословение на пономарское место к Алексиевской церкви. В стихарь Льва Софрониева посвятили 27 ноября 1776 года, и в епископском указе, при объявлении об этом факте, содержалось наставление: «В том звании буде прилежати ежедневному чтению, пению и разумению Божественного Писания. Ежели по благому обучати же себе благочестию, трезвению, целомудрию, благоговейности и во всем такова себя являть, дабы и высшие священства степени быть мог во время свое достоин. И в послушании иерею своему быти ему, в должном послушании и церкви Божией, рачительном. Довольствоваться же ему, пономарю Льву, с той церкви всякими церковными доходами и церковной землей, пономарским жребием».Прослужил Лев Софрониев в Алексиевской церкви года три, когда открылась вакансия по- ближе к родному дому, в селе Василевское, при храме Воскресения Христова. Сговорившись со священником и причтом, Лев начал хлопотать о переводе. На имя епископа Феодосия было подано прошение от крестьянского старосты села Васильевское вотчины графа Льва Францевича Санти Фомы Федорова со всеми крестьянами об определении к Воскресенскому храму того села на праздное пономарское место Льва Софрониева, отправлявшего пономарскую должность при коломенской церкви Алексия, человека Божия, «с засвидетельствованием того, что он жития и состояния доброго».

Дело увенчалось успехом, и 3 июля 1779 года Лев Софрониев получил переходный указ, которым ему гарантировалось пользование пономарским доходом, «такоже в земле и лугах жребием пономарским».

Спустя еще пять лет произошли перемены на приходе Введенской церкви в родном семейству Льва селе Горы. Там двоюродный брат Льва Софрониева, сын иерея Максима Никифорова Евтихий Максимов, служивший при Введенской церкви дьячком, каким-то образом сумел сговориться о получении места в одном из московских приходов. Летом 1783 года он подал прошение в консисторию, добиваясь разрешения «на увольнение в царствующий град Москву, где имеет место, от которого по званию своему церковному получает все, для жизни необходимое».

В сентябре того же года в консисторию поступило прошение приказчика вотчины графа Скавронского села Горы Семена Иванова, сельского старосты Михайлы Егорова «и всех крестьян села с деревнями», за которых «руку приложил по их просьбе» некий Петр Смирнов. Просили они епископа Феодосия: «На праздное место дьячка при Введенской церкви села Горы избрали мы села Горы иерея Софрония Никифорова сына Льва Софрониева, определенного указом Вашего Высокопреосвященства в село Васильевское к церкви Воскресения Христова пономарем. По примечанию нашему жительства тот Лев неподозрительного и оную должность дьячковскую безостановочно отправлять может».

Переход этот состоялся, и с той поры прослужил Лев Софрониев дьячком в причте своего отца целых 12 лет, покуда родитель его не слег после случившегося с ним удара. Это несчастье приключилось с батюшкой Софронием еще в феврале месяце, и с той поры он уже не служил в храме. В августе 1795 года, 22 числа, епископу Коломенскому и Тульскому Афанасию подали прошение «коломенской округи вотчины двора ея императорского величества действительной статс-дамы, вдовствующей графини Екатерины Васильевны Скавронской села Горы церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы прихожане, бурмистр Яков Трифонов, староста Алексей Козьмин, сельца Бабурино того же прихода из дворян сержант Лаврентий Айдаров, Ермолай и Лев Годины, Андрей и Петр Айдаровы, Сидор Базаров и прочие, бывшие в собрании».

За неграмотностью всех этих людей прошение писал вотчинный писарь Лев Григорьевич Куравницын, он же вместо них по их неумению к тому документу «руку приложил». В первых же словах просители извещали епископа, что их приходской священник отец Софроний Никифоров «за старостью лет и многими болезнями» служить уже не может, а потому «на место сего священника избрали мы сына его, той же церкви дьячка Льва Софрониева, который по добропорядочному его житию… быть на показанном месте священником нам угоден.

Осмеливаемся Ваше Высокопреосвященство утруждать просьбой о произведении реченного дьячка во священники к Введенской нашей церкви, при которой имеется «пропорция земли» и приходских 160 дворов.

На означенного дьячка Льва Софрониева письменных и словесных жалоб ни от кого не было. Что же касается доли дьякона той Введенской церкви Василия Федотова, то он словесно объявил, что за местом своим священником быть не желает, о чем свидетельствовал благочинный, города Коломны Троицкой церкви священник Михаил Федорович Дроздов».

В сентябре того же 1795 года Льва Софрониева вызвали в консисторию, где он ответил на все полагавшиеся в таком случае вопросы. Прежде всего, он объявил, что ему 39 лет, что он женат первым браком на девице, дочери священника, что есть у него сын Иван 10 лет. Из родословия, приведенного в книге Н.А. Марковой, уже не раз нами цитировавшейся, видно, что супругу Льва Софрониева звали Акулиной Алексеевной. И кроме Ивана, у этой пары были другие дети: первенец Федор Львович, дочери Ирина, Параскева, Анна и Ксения. Все они записаны в бумагах, относящихся к 1782 году, а в каком году которая родилась, из этих документов не усматривается. Потом уже родился Иван, и к тому времени, когда ему исполнилось 10 лет, Федор учился в Коломне и жил отдельно. Поэтому из сыновей при поставлении во иерея Лев Софрониев упомянул младшего сына, умолчав об остальных. Девочки «не считались», а Федор писался отдельно. Были у Льва Софрониева и Акулины Алексеевны еще сыновья Петр и Яков, родившиеся между 1795 и 1797 годами, но их почему-то не сочли нужным упомянуть в прошении о возведении в сан и поставлении на священническую вакансию.

14 октября 1795 года, в Успенском соборе епископ Афанасий «посвятил Льва Софрониева в пресвитера». И выдали ему «на столы для клира» 4 рубля денег. Тремя днями позже, 17 октября, выдали иерею Льву «подлинную священническую ставленную грамоту» о поставлении его на штатное место священником церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы села Горы Коломенской округи. В чем он собственноручно и расписался.

Перемены в причте

Еще не завершилось дело с рукоположением в священнический сан Льва Софрониева и поставлением его на место настоятеля Введенской церкви села Горы, как были начаты ходатайства о произведении на освобождавшееся при той же церкви место дьячка сына нового иерея, Федора Львовича, которому в Коломенской семинарии, где он на тот момент обучался в грамматическом классе, дали фамилию Гиацинтов.

Учеба у молодого человека не больно ладилась, и его родитель еще в марте 1794 года обращался с прошением к епископу, прося для своего чада места при одной из церквей в селе Черкизово. Из консистории написали в семинарию, запросив сведения о студенте Федоре Гиацинтове, и получили от ректора и префекта весьма посредственную аттестацию: «По причине частых болезненных припадков и вызванных ими частых отлучек от классов Федор Гиацинтов ма- лоуспешен». Тогда было дано обещание, что при условии того, что семинарист будет учиться прилежнее и покажет хороши успехи, «ему будет представлено какое-нибудь место». С той поры минул год с лишком, и открылась вакансия при Введенской церкви в селе Горы. На этот раз прошение епископу было подано самим Федором Гиацинтовым. В нем он объяснял свою неуспешность в учении тем, что часто болел и пропускал уроки: «По причине и теперь продолжающейся во мне болезни я не могу успевать вровень с товарищами в учении, почему и принужден утруждать Ваше Преосвященство просьбой об исключении меня из семинарии и о предоставлении мне… в селе Горы при Введенской церкви праздного места дьячка, на котором, по желанию того села приходских людей и поданному от них заручному прошению, если соблаговолено будет от Вашего Преосвященства, с охотой желаю быть к сему. Того ради прошу, по исключении меня, Федора Гиацинтова, из семинарии, дать указ о предоставлении за мной в селе Горы при Введенской церкви места дьячка и о сем учинить письменную резолюцию». Писано это было в октябре 1795 года, как раз в те дни, когда Лев Софрониев был в Коломне и проходил последние этапы подготовки к принятию священ- нического сана.

К прошению Гиацинтова было приложено всепокорнейшее прошение прихожан, от лица которых бурмистр Яков Трофимов, староста Алексей Козьмин, рукой вотчинного писаря Льва Григорьевича Куравницина, писавшего бумагу, просили епископа о предоставлении места дьяч- ка при Введенской церкви Федору Гиацинтову, «какового на том месте мы видеть желаем». Они просили его высокопреосвященство «учинить о сем милостивейшую резолюцию».

Вновь запрошенное о Федоре Гиацинтове семинарское начальство сообщило, что он был взят в семинарию 17 сентября 1790 года «по приемному реестру» и к 1795 году учился в низшем грамматическом классе. Аттестация способностей практически повторила прежнее мнение о нем: «Означенный ученик Федор Гиацинтов по причине частых отлучек по болезни, а больше за леностью к продолже- нию учения предвидится неспособным». Так его охарактеризовал учитель Василий Некра- сов. Впрочем, ректор семинарии архимандрит Варлаам 23 октября 1795 года при аттестации Гиацинтова отмечал, что читать по церковным и учебным книгам он может хорошо, и Октоих знает до 5-й главы. Для дьячка этого было вполне достаточно.

Прибывший в консисторию 20 октября 1795 года (надо думать, одновременно со своим отцом), Федор Гиацинтов на расспросах показал, что он был рожден и воспитан при Введенской церкви в селе Горы, в семействе тогдашнего дьячка, а ныне священника той церкви Льва Софрониева. Более он ни с кем из членов причта в родстве не состоит. От роду ему 15 лет, холост. Грамоту знает, читать, писать и петь по нотам умеет. Катехизис знает. Из семинарии его по собственному прошению уволили 31 октября 1795 года.

Место было оставлено за ним, но он был послан учиться нотному пению, и указ об определении его во дьячка был выписан на два месяца. Окончательное производство его во дьячка свершилось только зимой 1796 года. Для начала он 27 января был экзаменован префектом семинарии Иоанном, который свидетельствовал 5 февраля, что «означенный Федор Гиацинтов производящийся во дьячки,

“Катехизис” выучил в твердости и силу оного понимает довольно хорошо». Потом была исповедь, которую 10 февраля принял отец Петр, состоявший в должности эконома епископского дома. В тот же день в Тихвинском соборе Федор Гиацинтов был приведен к присяге соборным ключарем Иоанном Преображенским, после чего епископ Афанасий посвятил его в стихарь. По традиции новопроизведенному дьячку выдали деньги «на столы для клира». Сумма была весьма скромная – один целковый. Ставленную грамоту на место дьячка при Введенской церкви села Горы ему выдали 19 февраля 1796 года.

Родословие семейства, приведенное в книге Н.А. Марковой, открывает нам, что женат Федор Львович Гиацинтов был на Агриппине Васильевне, и указанная им в качестве причины плохого учения слабость здоровья совершенно не сказалось в семейной жизни. Во всяком случае, родились у Федора Львовича и Агриппины четверо сыновей и дочка: Никита, Алексей, Иван, Андрей и Ксения. Впоследствии Федор Львович сделал шаг вверх по карьерной лестнице, добившись посвящения в сан дьякона и определения на вакансию дьякона при храме Илии Пророка в селе Пруссы.

Младшим братьям подняться выше Федора Львовича не удалось. Учеба у них так же, как и у Федора, не заладилась, и, выйдя из училища, не окончив курса, Иван женился на Анне Лукиничне и стал дьячком при церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Коломне. Будучи обременен большим семейством (а у него с супругой родились шестеро дочек – Пелагея, Стефанида, Елена, одна за другой две Марии и ещё Матрена), он уж ни о чем большем и по- мышлять не мог. Хорошо пристроить шестерых дочерей в духовном сословии – задачка не из простых, было над чем голову поломать.

Самый младший из братьев, Петр Львович, принявший фамилию Введенский, также курса в училище не одолел. Женившись на Евдокии Сергеевне, он удовлетворился местом пономаря при церкви Воскресения Словущего в селе Сапроново. У него с супругой родилось двое сыновей – Михаил и Дмитрий, звавшиеся Горскими.

Самый младший из сыновей Льва Софронова, Яков Львович, все же преодолел заветный рубеж образования и, женившись на Александре Николаевне, был посвящен в сан диакона и занял вакансию при храме Преподобного Сергия в родном селе Горы. У супругов Введенских осталось многочисленное потомство: Петр, Павел, Надежда и Лев.

Нельзя не помянуть про их дядю, родного брата отца Льва Софрониева, Петра Софрониевича Горского, который стал настоятелем Михаило-Архангельского храма города Коломны. Фактически под его руководством храм Михаила Архангела был выстроен заново в камне и приобрел тот самый вид, который предстает пред нами сегодня. Произошло это не за один год, и в этом деле принимали участие многие благотворители. Труды отца Петра, прослужившего в том приходе более полувека, были отмечены многими наградами, и у духовного начальства он был на лучшем счету. Вне всякого сомнения, авторитет и связи отца Петра, его положение в Коломне помогали его многочисленной родне «управлять дела», и когда требовалась протекция, все знали, к кому ехать «бить челом», прося о подмоге. Поэтому отец Петр Горский хоть и не являлся уже членом приходского причта в Горах, но влияние его на жизнь сразу нескольких семей духовного сословия, корнями уходящих в горскую родню, было велико. Так что для своих родичей, обретавшихся в сельских причтах, он был тем, кого принято было называть «крепкая рука в городе», то есть тем, на кого можно было положиться, рассчитывая на помощь, заступничество и протекцию. И кто бы из нас отказался иметь такую вот «креп- кую и верную руку», которая поддерживала бы нас на жизненном пути?!

Влияние мальтийского кавалера

Существование сразу двух приходов в одном селе вносило в быт прихожан определенные особенности. В частности, неоднократно предпринимались попытки перехода из одного прихода в другой. Тогда, когда люди официально «приписаны» к определенному приходу, сделать это было совсем не просто.

Появление в селе Горы рыцаря Мальтийского ордена и командора флота графа Юлия Помпеевича Литта произошло по стечению целого ряда семейных и политических обстоятельств. Был он сыном австрийского аристократа Помпея Литта, генерального комиссара австрийских войск в Италии. Родился и вырос в Милане, окончил колледж Святого Климента в Риме, вступил в Мальтийский рыцарский орден и, командуя галерами, принимал участие в трех военных кампаниях на Средиземном море, когда ему едва исполнилось 20 лет. В 1788 году, когда командору Литта исполнилось 25 лет, его пригласили в Россию для снаряжения галерного флота. Высоченный красавец с прекрасной осанкой и благородными чертами лица, происходивший из знатного рода, участник морских баталий… Он полностью покорил все петербургское общество!

Вместе с подготовленной им галерной флотилией граф принимал участие в войне со Швецией, сражаясь на Балтике столь же отважно, как и на Средиземном море. Наградой ему был чин контр-адмирала русского флота, Георгиев- ский крест III степени и золотое оружие с надписью «За храбрость».

Император Павел 1

После войны синьор командор отправил-ся обратно в Италию, где, как говорят, и состоялось его знакомство с графиней Екатериной Васильевной Скавронской, в то время еще женой русского посланника при неаполитанском дворе. К тому времени, когда графиня овдовела, Юлий Помпеевич успел вернуться в Россию, где занимался делами Мальтийского ордена, владевшего несколькими командорствами, прежде располагавшимися на территории Польши, а после вхождения этих земель в состав Российской империи образовавших «Великое приорство российское». Смерть императрицы Екатерины Великой и восшествие на престол Павла I только укрепили положение рыцарей Мальтийского ордена, которым новый император весьма благоволил. Его даже объявили «покровителем ордена». После взятия Мальты армией Французской Республики в 1797 году рыцарям было дано убежище в России, а российский император принял титул «гроссмейстера Мальтийского ордена». Граф Литта более других хлопотал о том, чтобы этот титул был дан Павлу Петровичу, полагая, что с помощью русских штыков и пушек орден отвоюет свой остров, которым владел несколько столетий. Благодарный графу Павел Петрович, которому льстило признание его главой рыцарского ордена, ибо сам он себя считал рыцарем, пожаловал Юлию Помпеевичу ордена Александра Невского и Андрея Первозванного. А когда император узнал о том, что у него завязался роман с вдовствующей графиней Скавронской, через своего посла при папском дворе выхлопотал у папы Пия VI для графа Литта разрешение вступить в брак.

После освобождения от обета безбрачия рыцарь Юлий женился на графине Екатерине, и они зажили вполне счастливо. Но ничто не длилось долго в тот беспокойный век. Вскоре на обретших приют в России представителей католических орденов стали смотреть косо, подозревая их в том, что они, так сказать, «играют в свои игры». Еще недавно столь возлюбленный при императорском дворе, граф Литта стал жертвой интриг так называемой «русской партии» во главе с графом Ростопчиным, активно боровшейся с «засильем иноземцев». В результате происков Ростопчина графа Литта 18 марта 1799 года отправили в отставку и в ссылку. Поселиться ему позволили в принадлежавшем его супруге имении Горы, куда он и прибыл в апреле того же 1799 года. Опала продолжалась недолго (около полугода), и все это время граф прожил в Горах.

Живя в имении супруги, его сиятельство занялся отделкой дома, приказал привести в порядок парк имения. Летом он ездил купаться на Оку и даже полюбил собирать грибы, бродя с корзинкой в лесу вокруг оврага Шатры. При этом граф почти совсем не знал русского языка и изъясняться с окружающими мог только через переводчика. Для него, мальтийского рыцаря и австрийского графа, наверное, это было «экзотикой а-ля рюс». Какие открытия он мог бы совершить для себя в русском сельском имении зимой, осталось неизвестно, так как в том же 1799 году он был снова вызван в Санкт-Петербург, и по первому снежку поспешил в столицу.

За время своего пребывания в Горах граф успел ввязаться в одно дельце, которое до того долго никто не брался решить. В июле 1799 года он подал прошение на имя владыки Мефодия, епископа Коломенского и Тульского, ходатайствуя о переводе крепостных крестьян, принадлежавших его супруге, графине Екатерине Скавронской-Литта, проживающих в деревне Холмы, из прихода Сергиевской церкви в селе Горы в приход Преображенской церкви села Бояркино, к которой они были приписаны до 1788 года. В качестве основного мотива этой просьбы граф указывал пожелание селян: «По прибытии нашем в имение супруги нашей крестьяне деревни Холмы, приходя к нам, объявляют, что они по разным препятствиям во время весны и осени, да и по отдаленности, в приходскую церковь для молитвы хождения не имеют. Более же бывают по обширности храма и древней привычке в села Бояркина храме Преображения Господня, в приходе которого состояли прежде, до той поры, покуда по прошению домоправителя вотчины в 1788 году, во время небытности графини в России, переведены были в приход церкви Сергия, Радонежского чудотворца, в селе Горы. Нынче же те жители деревни Холмы, обращаясь ко мне, убедительно просят, чтобы я исходатайствовал у Вашего Преосвященства перевод их по-прежнему в приход Преображенской церкви села Бояркино. Снисходя к такой просьбе и желая поддержать их благочестивое усердие, всепокорнейшее прошу по вышеописанным препятствиям соблаговолить перевести крестьян деревни Холмы по-прежнему в приход церкви села Бояркино, и в том дать милостивое Ваше куда следует приказание.

Когда же сея деревни Холмы жители будут переведены к Преображенской церкви, то не оставьте милостью и прикажите на их место к Сергиевской церкви села Горы приписать из отчисленных от других церквей семьи моих крестьян».

Епископ Мефодий, к которому обращался граф Литта, появился на Коломенской кафедре в апреле того же 1799 года, почти в то же самое время, когда сам граф приехал в Коломенский уезд на жительство. Для получения более полного представления о ситуации на приходах в вотчинах Скавронских были затребованы дела с распределением по приходам дворов в 1788 году.

Из дела было видно, что на момент подачи прошения о переводе жителей деревни Холмы от прихода Сергиевской церкви села Горы к приходу Преображенской церкви села Бояркино в Холмах насчитывалось 36 дворов, а в них был 201 человек «мужеска пола». Людей «женска пола», равно как и детишек, в расчет тогда не брали. Люди оценивались как рабочая сила, а в этом качестве рассматривался только «мужеский пол». При Сергиевской церкви на приходе числилось 153 двора, а в них 865 мужичков, при Введенской же церкви 158 дворов, но мужчин в них жило меньше – только 663 человека. Бояркинский приход был богаче дворами и людьми – в нем числилось 189 дворов с 807 мужскими персонами. Несмотря на то, что при переводе в Преображенский приход жителей деревни Холмы при Сергиевской церкви останется 117 дворов и 661 мужик в них, а в Преображенском приходе станет 222 двора и 1008 человек «мужеска пола», Коломенская духовная консистория не нашла препятствий для такого перехода, и в августе 1799 года соответствующий указ был зачитан священству обоих приходов.

Сектантская составляющая

Практически в те же дни и в тех же краях в полнейшей тайне разворачивалась совершенно детективная история, участниками которой были многие жители Горской волости18. Само-то дельце началось довольно далеко от наших мест, в царствующем граде Москве, где в поле зрения полиции попало несколько человек, подозревавшихся в тайном расколе. От них потянулась ниточка в Коломенский уезд, а именно в Горскую волость, в имение графини Литта, как в ту пору стала зваться вдова графа Скавронского, вторично вышедшая замуж.

Для совершенно секретного дознания и разведывания по заданию московского военного губернатора И.П. Салтыкова в Коломенский уезд под предлогом осмотра сельских магазинов был направлен чиновник Московской палаты суда и расправы (органа следствия) Первого департамента коллежский советник Данилов. Вернувшись, он подал рапорт, в котором высказал предположение, что все подозрения в отношении крестьян основаны на вздорных слухах, порожденных образом жизни, невежеством и глупостью, свойственным приверженцам разных толков раскола. Но даже если что и было подозрительное, то все крестьяне жили тихо, ничем не обнаруживая протеста «установлениям власти и Церкви».

Действуя с осторожностью, господин Похвистнев проводил расспросы среди жителей деревень и вотчин в этом углу уезда, ничего прямо не спрашивая, но подводя разговор к тому, что интересное ему выговаривалось само по себе. Так он выяснил, что в селе Горы, в деревне Озерки и в деревне Болотово почитай половина селян вовсе не молятся Богу и обра-ов не почитают. Чтут же Моисеев закон (Ветхий Завет), постов не соблюдают, по средами да пятницам едят молочное, а свинину вовсе не употребляют и воскресенье не почитают. В субботу же пекут опресноки (мацу) и не работают, а по воскресеньям в банях парятся21. Детей крестят, но для виду, а потом снимают с ребенка крестик и купают его в воде, как бы отмывая от окунания в купели храма. Молятся же они, собравшись в круг и взывая к небу, вздевая вверх руки и кланяясь. В официальных бумагах этих сектантов называли «жидовствующими» и «духоборами», а в просторечье «молоканами» за их нежелание, соблюдая посты, воздерживаться от молочной пищи.

Установил заседатель Похвистнев и главного проповедника ереси, который действовал в этом краю уже не первый десяток лет. В деревне Болотово жил старый крестьянин Козьма Родионович Черников, к которому сходились для молитвы со всей округи те, кто «придерживался Моисеева Закона». Старик слыл знатоком Священного Писания, сам был грамотен и проповедовал тем, кто спрашивал его о чем-либо по вопросам веры. Уличен он был уже давно, и с подачи вотчинных приказчиков при прежних господах не раз был наказан, но ереси своей не бросил. К нему приходили единоверцы с той стороны Оки, из деревень Зарайского уезда, где у сектантов «было гнездо». Так называли место, где количество членов секты превышало число православных, и порядки там устанавливали вожаки сектантов. Такие «гнезда» были в деревнях Каширского уезда, в которых жили крепостные князя Голи- цына и господ Коробкиных, в особенности же в деревне Редькино, откуда к Черникову приходил Максим Иванов, также наставник в вере у «жидовствующих». За этим же наведывался некий Сидор, «сильный поборник секты», крепостной крестьянин из деревни Кобяковой Коломенского уезда. Еще приезжал жив- ший в Зарайском уезде при заводе господина Коробкина некий еврей, обучавший самого Черникова.

Под благовидным предлогом господин заседатель проник и в дом Козьмы Черникова и осмотрелся там, найдя многие доказательства, что хозяин дома принадлежит к секте. Однако в отправленном коллежскому советнику Данилову рапорте заседатель Похвистнев сообщал, что сектанты народ смирный, против властей не ропщут и своим господам во всем подчиняются.

О «жидовствующих в Горской волости Ко- ломенского уезда» было заведено несколько дел, одно за другим, в течение лет 30 с лишком. Главные же силы секты находились в Зарайском уезде – их «гнездами» считались Сенницы, Сушково и Кунаково, где проживали большие общины, которые не особо скрывали свою принадлежность к секте.

После упразднения
Коломенской епархии
Перемены в жизни священства Коломенского уезда, вызванные упразднением кафедры коломенского епископа, закрытием семинарии, переводом епископского подворья и связанными с этим различными служебными перестановками, основательно запутали картину для историков-исследователей. Заметно сократилось количество сохранившихся документов, относящихся к началу XIX века. В 1801 году сменилось правление – вместо «крепко умершего», по выражению одного из солдат гвардии, императора Павла Петровича, убитого офицерами- заговорщиками, на престол взошел Александр Павлович, обещавший, что «все будет, как при бабушке», то есть при Екатерине Великой. Но «как при бабушке» не получилось. Пошла череда военных кампаний, и не все из них были удачны, особенно после поражений в составе коалиций, выступавших против войск Наполеона. Потом и сам господин «император всех французов» во главе с Великой армией пожаловал в российские пределы, взял Москву и столь же спешно ее покинул. В результате всех этих политико-общественных пертурбаций различные бумажные дела сильно запутались. Что-то сгорело во время московского пожара в сентябре 1812 года, что-то потерялось во время эвакуации, что-то вообще непонятно куда делось, как всегда бывает в дни большой суматохи. Словом, более или менее регулярные заметки о положении дел на приходах в Коломенском уезде стали снова появляться только после изгнания Наполеона из границ Российской империи. Взглянув на эти документы, мы, к немалому своему облегчению, обнаруживаем, что пронесшиеся над Российской державой политические бури мало повлияли на священство и прихожан Горской волости. Оба сельских храма остались на своем месте, и причт в них не поменялся.

Согласно «Ведомости о состоянии церквей и причтов 1813 года»22, деревянная Введенская церковь села Горы по-прежнему была «в твердости, утварью достаточна, благолепно украшена». А настоятелем в ней был все тот же иерей Лев Софрониев, произведенный во священство и определенный на это место епископом Афанасием 14 декабря 1795 года. Ему к тому времени исполнилось уже 57 лет. Был он по-прежнему женат, дети его выросли, и сын Яков, которому исполнилось 14 лет, уже учился в Коломенском духовном училище, которое, исключительно по примеру прежних дней, продолжали называть «семинарией», хотя семинария из Коломны была переведена в Тулу, вслед за епископской кафедрой. Похоже, тогда еще не могли придумать какого-то одного определенного устойчивого названия. Дочери его, Ксении, исполнилось 19 лет. А вот что стало с его сыном Федором Гиацинтовым, неизвестно. Это тот самый Федор, который занял место дьячка на приходе, которое открылось после посвящения самого Льва Софрониева во священники. Как помнится, молодой человек был некрепко- го здоровья, и весьма похоже на то, что до 1813 года он просто не дожил.

Дьякону Василию Федотову исполнилось 62 года, был он вдовый, а его сыновья учились: Ермолай, которому уже исполнилось 19 лет, – в Перервинской семинарии, а семнадцатилетний Павел в той же Коломенской «семинарии», или Духовном училище, в котором обучался и Яков, сын отца Льва.

Дьячок Иоанн Прохоров, рожденный в 1787 году, был произведен к должности 29 апреля 1809 года. Женатый, имел детей – Стефана 9 лет и Параскеву 2 лет.

Пономарем же служил в храме Иван Никитин, которому в 1813 году исполнилось 28 лет. Горский приход был для него не первым. 3 января 1802 года владыкой Серафимом он был посвящен в пономари к Троицкому храму села Лужники Серпуховского уезда Московской губернии. В село Горы Коломенского уезда его перевел владыка Августин 5 декабря 1805 года. Он также был семейным и имел детей: Василия 4 лет и Пелагею 9 лет.

Жили члены причта Введенской церкви в собственных деревянных домах, построенных на принадлежавшей церкви усадебной земле.

Кроме усадьбы, причт владел «пропорцией» пашенных и сенокосных угодий, и с этого владения имел в свой доход «содержание»: хлебом – на 500 рублей и деньгами – на 300 рублей.

В том же стиле повествовалось и о приходе Сергиевской церкви, «зданием каменной, пребывающей в твердости, утварью достаточной, благолепно украшенной». И там настоятель был все тот же, Григорий Алексеев, 43 лет, который по окончании курса богословия Коломенской духовной семинарии 29 сентября 1795 года был произведен во священники епископом Афанасием. Женатый, имел детей. Сын Тимофей 11 лет учился в Коломенской духовной семинарии, а Захар 9 лет и Иван 4 лет были пока при отце дома. Еще были дочери: Евфимия 15 лет, Марфа 12 лет, Анна 6 лет и Вера, которой еще не исполнилось и года.

Дьяконское место на приходе было свободно до 1814 года, пока священником Григорием Алексеевым не было возбуждено ходатайство о посвящении в сан дьякона и поставлении на штатное место при храме Сергия, Радонежского Чудотворца, в селе Горы студента Славяно- греко-латинской академии Ивана Отраднинского. Об этом было в октябре месяце 1814 года подано всепокорнейшее прошение епископу Дмитровскому Августину, викарию Московской епархии.

Прошение, составленное вотчинным писарем Иваном Львовичем Куравницыным – наследником прежнего писаря, известного нам уже по прежним делам, Льва Григорьевича Куравницына, – подписали, кроме священника Григория Алексеева, еще и вотчинник графини Екатерины Васильевны Литта, села Гор дворовый человек Герасим Дорофеев, а также многочисленные крестьяне, числившиеся на Сергиевском приходе, за которых «по неграмотности оных» грамотный крестьянин Козьма Иванов «руку приложил».

К прошению была приобщена справка, судя по которой, на приходе Сергиевской церкви числилось 128 приходских дворов, в которых проживали при барском доме графини Литта ее дворовые люди – 101 мужчина и 107 женщин; в слободе Заулки в 20 дворах жили 103 мужчины и 112 женщин. В деревне Озерки было 64 двора, а в них 283 мужчины и 340 женщин. В деревне Каменка было 45 дворов, а в них 188 мужчин и 200 женщин. Такое перечисление прихожан отражает влияние прогресса: уже и женщин стали считать вровень с мужчинами, чего не было в XVIII веке! Давайте обратим внимание на владение причтом домами – они, как и во всех прежних документах, указаны деревянными и стоящими на церковной земле. Содержание причта от пашенных и сенокосных угодий составляет 500 рублей хлебом и 400 рублей деньгами.

В ноябре 1814 года из консистории в ака- демию был послан запрос о студенте Отраднинском. В ответном письме сообщалось, что, согласно ведомости 1812 года, он обучался в риторическом классе, «успевая по возможности порядочно», однако при экзаменации после окончания риторического класса его признали неспособным к дальнейшему учению. По отчислении из академии Иван Отраднинский был на- правлен в епархиальное ведомство.

В декабре того же 1814 года бывший студент академии Иван Отраднинский был вызван в консисторию. Он показал о себе, что ему на тот момент был 21 год, происходил он из семьи священника Владимирской церкви села Семеновского Серпуховского уезда Ионы Васильев- ского. Обучался Иван в академии до класса риторики. Был холост, родственников среди членов причта Сергиевской церкви села Горы не имел. Означенное место дьякона при Сергиевской церкви он занять желает.

Для испытания претендента на сан и дьяконское место Ивана Отраднинского 15 февраля 1815 года направили к дьякону Антипиевской церкви Причестенского сорока Андрею Андрееву. Будучи им спрошен, Иван Отраднинский показал неплохое «знание Закона Божия». На следующий день он был в домовой церкви Святого Саввы на подворье Саввинова монастыря у исповеди, принятой иеромонахом Амвросием. Он свидетельствовал о том, что «по исповеди Ивана Отраднинского сомнительности к восприятию дьяконского сана не оказалось». Там же, в Саввиновской церкви, 16 февраля 1815 года Иван Отраднинский был приведен к присяге, а 17 февраля в Сергиевской церкви Ивановского сорока епископ Августин посвятил его в сан диакона. Для обучения практическому священнослужению в сане диакона Ивана Ивановича Отраднинского 18 февраля направили под начало дьякона Якова Сергеева в Пантелеимоновскую церковь, что в Старых Воротниках. И через несколько дней дьякон Яков Сергеев свидетельствовал о том, что новопосвященный дьякон Иван Иванович Отраднинский вполне готов к самостоятельному священнослужению. Еще через несколько дней новый дьякон начал свою службу в Сергиевском храме, поселившись в селе Горы.

Дьячком при Сергиевском храме служил старик Зот Иванов, которому исполнился 61 год. Он не обучался в школах, а сразу был поставлен епископом Феодосием 10 июня 1766 года в по- номари. В 1798 году Зот стал дьячком, а на пономарское место, оставшееся после его перехода в дьячки, поставили Прохора Никифорова, переведенного из села Старого в Серпуховском уезде. Будучи вдовым и одиноким, состарившийся Зот Иванов в 1817 году попросился в монастырь, и с разрешения епархиального начальства 27 сентября 1817 года он был причислен к братии Богоявленского Старо-Голутвина монастыря.

Не задержался на приходе и Прохор Никифоров, который передал место своему сыну Егору Прохорову, определенному в пономари Сергиевской церкви по резолюции преосвященного Серафима 12 июня 1802 года, когда ему было 19 лет. В 1813 году ему исполнилось 30, и у него уже подрастали дети: сыновья Василий 6 лет и Иван 4 лет, дочери Евдокия 8 лет, Нина 5 лет и другая Евдокия 2 лет. В приходе Егор Прохоров прослужил до 1816 года, и с того времени пономарское место было праздным. О дьячке Прохоре Никифорове в материалах архивного дела о причте Сергиевской церкви23 сказано, что ему 54 года и что он женат. Про пономаря же Егора Прохорова извещалось, что по справке из губернского правления следует, что тот вместе со своими двумя сыновьями уволился из духовного сословия и 18 февраля 1818 года записался в московское мещанство. На место же пономаря никто не был поставлен «за неимением усадебной земли».

Продолжение истории

Весной 1815 года священник Лев Софрони-ев писал архиепископу Августину: «Я, священник, с причтом Введенской церкви, сами усадебной землей весьма обижены Сергиевской церкви священно- и церковнослужителями, исключая дьячка. Из оных священник Григорий Алексеев купил дом у бывшего Сергиевской церкви священника Максима Никифорова, так и остался на той усадьбе. Дьячок Иосиф Иванов также по случившемся пожаре поселился, с согласия прежде бывшего священника Софрона Никифорова по соседству на усадьбе Введенской церкви. Пономарь Егор Прохоров, принят будучи в дом прежнего Введенского пономаря, а потом к Сергиевской церкви перешедшего, остался. Его дом между нами – священником и дьячком Введенской церкви.

Сергиевская церковь была домовой, и причт ее поселялся на особой от Введенской церкви усадьбе. Так как и дьячок Сергиевской церкви Зот Иванов жительство имеет при своей церкви, то и следует им селиться на том же месте, а не в чужих усадьбах. Они же объявляют в ведомостях, что у них церковной земли «указанная пропорция», разумея 36 десятин. Следовательно, при обращении той домовой церкви в приходскую даны им были и усадьбы. О том они должны были сами знать и отыскивать.

По отмежеванию числится в господской книге усадебной земли при Введенской церкви 2 десятины, а мы четверо занимаем строением сво- им не более квадратных 33 саженей. Остальная часть застроена сергиевским причтом без всякого о том начальства приказания, чем и остались мы крайне обижены… Того ради прошу Ваше Высокопреосвященство позволить пономарю Никитину в своем купленном у дьякона доме остаться на Введенской земле, а дьякону требо- вать со священником и пономарем от помещика усадьбу при своей церкви. Застроенную ими землю, принадлежащую усадьбе Введенской церкви, позволить очистить и нас от притеснений и обид того причта избавить. О сем учинить милостивую Вашу архипастырскую резолюцию».

Священник Григорий Алексеев, будучи спрошен, показал, что имеет дом, построенный обще с причтом Введенской церкви, поскольку в селе Горы издревле на одной усадьбе размещалось два церковных штата, а сами те усадебные земли состояли при господском доме немежеванными.

«В 1788 году, по переименовании Сергиевской церкви из домовой в приходскую и переведении одного причта к Сергиевской церкви, как половинное число прихода, так и усадебной земли поступило к Сергиевской церкви. Бывшие тогда священниками Максим и Софрон Никифоровы с причтами остались довольны оной одной усадьбой. Дать другой земли как тогда, так и теперь вотчинной конторой не при- казано, а посему усадебной земли, особо отведенной, при Сергиевской церкви не имеется. На оной же самой земле, на которой священник Алексеев, умерший дьякон Иосиф Иванов и пономарь Егор Прохоров имеют дома, при отмежевании пахотной земли по приказу вотчинницы, включенной в указанную пропорцию к Сергиевской церкви».

При посвящении Григория Алексеева во священники к Сергиевской церкви вместо отца Максима Никифорова он не был допущен к построению собственного дома и владению усадьбой Максима Никифорова. Указом Коломенской консистории было предписано 19 апреля 1795 года принудить упомянутого священника Никифорова очистить усадебную землю и допустить священника Григория Алексеева до владения ею. Половиной этой усадебной земли, доставшейся от Максима Никифорова, владел священник Григорий Алексеев. Другую половину захватил пономарь Введенской церкви Иван Никитин и не допускал отца Григория к построению на принадлежащей ему по указу консистории усадьбе гуменного сарая и устройства самого гумна.

Той же церкви дьякон Иван Иванов показал, что об усадебной земле в селе Горы он, как человек новый, сведений никаких не имеет.

Посвящен он на место покойного Сергиевской церкви дьякона Иосифа Иванова, которого дом и усадьбу занимает Введенской церкви пономарь Иван Никитин.

Дьячок Зот Иванов показал, что он как прежде жил при домовой церкви, так после переименования Сергиевской церкви в приходскую живет на господской земле и особо прочих священно- и церковнослужителей между дворовых людей. Близ Сергиевской церкви усадебной земли не имеет, а почему, того он не знает.

Пономарь Егор Прохоров показал, что он живет на Введенской усадьбе, потому что он принят был в дом Введенской церкви понома- рем Моисеем Ивановым и в том же доме проживает и поныне. Почему при Сергиевской церкви усадебной земли нет, того он не знает.

Из дальнейших объяснений в деле всплыло и такое разъяснение, что-де священники Сергиевской и Введенской церквей (ныне покойные) уживались на усадебной земле по ближайшему родству – оба они были братья. Теперь же священник Лев Софрониев и его причетники с причтом Сергиевской церкви ни в каком родстве не состоят и не желают терпеть от причта притеснения. «Сергиевский священник в по- казании своем объявил, якобы при отмежевании в 1813 году земли к их церкви по приказу вотчинницы велено было вчинить в указанную “пропорцию” усадьбы, под ними, священником, дьяконом и пономарем, находящиеся. Но о таковом приказе члены Введенской церкви не имеют сведений. Да и вотчинница сделать так никакого права не имеет».

По справке, составленной Духовной консисторией 13 марта 1816 года, владыке Августину, архиепископу Дмитровскому, был представлен доклад, по которому решено было священнику Сергиевского храма Григорию Алексееву и пономарю Егору Прохорову строение свое немедленно снести с земли Введенской церкви. Дьякона же Сергиевской церкви и того, кто будет из священно- и церковнослужителей выбывать, на их место вновь других к Сергиевской церкви не определять, доколе не будет отведена указанная порядком усадебная земля для них поблизости от церкви. О чем объявлено было причтам обеих церквей села Горы.

Однако же в 1817 году в поданном на имя архиепископа Августина пояснении, по перечислении перипетий дела с усадебной землей, сказано было, что, несмотря на данный им указ снести свое строение с усадебной земли Введенской церкви, священник Григорий Алексеев и пономарь Егор Прохоров ничего не снесли. После новой жалобы, поданной Львом Софрониевым в Коломенское духовное правление, требование о сносе священником Алексеевым и пономарем Прохоровым было подтверждено, но они, выйдя из повиновения начальству, дома свои не сносят и на отведенную им прихожанами землю не переносят, а продолжают теснить причт Введенской церкви на их усадьбе.

Посему они просили запретить священнику Григорию делать к своем дому пристройку, а вместо этого понудить его с пономарем усадебную землю Введенской церкви очистить и перенести строение на отведенную им прихожанами землю.

В октябре 1817 года священник Григорий Алексеев подал на имя архиепископа Августина прошение, в котором разъяснял, что с выделением земли под усадьбу причту Сергиевской церкви произошла заминка еще при разделении прихода. После указа о выделении усадьбы бурмистр вотчинной конторы Онисим Петров объявил благочинному (в то время им был священник Борисоглебской церкви города Коломны отец Василий Кириллов), что своей волей он еще одну церковную усадьбу отмежевать не смеет, а должен прежде доложиться владельцам имения, графу Юлию Помпеевичу и графине Екатерине Васильевне Литта. Однако ввиду того, что владельцы села Горы большую часть времени проводят за границей, решить этот вопрос было совсем не просто, имея в виду разные неблагоприятные для того обстоятельства.

Первое время после раздела приходов оба причта уживались на усадьбе по-родственному. Но поставленный на место священника Максима Никифорова отец Григорий Алексеев ни с кем из причта Введенской церкви в родстве не состоял. И по приказу консистории отцу Максиму Никифорову было велено продать вновь поставленному священнику Григорию Алексееву дом и усадьбу с садом.

Теперь же, заручившись решением консистории, причт Введенской церкви решил всю усадьбу, которая была отведена в расчете на два штата, получить себе. «Введенской церкви служители в усадьбе меня крайне утесняют, – писал священник Григорий Алексеев, – половину уже отняли, а ныне просят Духовное правление и полную усадьбу, и двор с садом, и все строение мое разломать, чем привести меня в крайнее разорение, которое не будет мне возможности хоть как-то поправить». Просил же он архиепископа Августина в разных витиеватых выражениях спасти от разорения его самого и семейство, обретающееся на его содержании.

Попытки заполнить вакансии

Пономарь Егор Прохоров с сыновьями подали архиепископу Августину прошение об увольнении из духовного ведомства для поступления в московское мещанство. И 18 февраля 1818 года владыка Августин одобрил своей резолюцией их прошение. На место Егора Прохорова просился пономарь Воскресенской церкви села Софрониева Петр Львов, но получил отказ, как сказано было, «пока не будет отведена усадебная земля».

В мае 1818 года священник Григорий Алексеев подал архиепископу Августину очередное прошение, в котором сообщал, что, несмотря на все указы, читанные прихожанам об отводе усадебной земли для причта Сергиевской церкви, к отводу земли не приступали. Он писал: «Того ради прошу Ваше Высокопреосвященство об отводе усадебной земли для священно- и церковнослужителей Сергиевской церкви поблизости от церкви на основании указов консистории сообщить куда следует».

Между тем после ухода Зота Иванова в монахи и увольнения пономаря Егора Прохорова, пожелавшего приписаться к московскому мещанству, на приходе остались свободные вакансии, а служить в сокращенном составе было непросто. Требовалась замена ушедшим, а указом консистории это делать запрещалось до той поры, пока не решится вопрос с усадьбой.

В июне 1818 года на место дьячка к Сергиевской церкви просился дьячок Предтеченской церкви села Городищи Иван Евплов, и священник Григорий Алексеев выдал ему на то свое письменное одобрение. Но консистория и Евплову отказала все по той же причине – из-за отсутствия усадебной земли. Иерею же Григорию был сделан выговор за одобрение, которое он дал вопреки запрету на перемещение к Сергиевской церкви до решения вопроса о усадебной земле для причта.

На пономарское место к Сергиевской церкви села Горы 13 октября 1819 года просился ученик Коломенского духовного училища Иван Руднев. Ему тоже отказали. В 1820 году за место дьячка при Сергиевской церкви развернулась нешуточная борьба. На имя члена московской конторы Святейшего Правительствующего Синода преосвященнейшего Лаврентия, епископа Дмитровского, викария Московской епархии, 24 февраля было подано прошение некоего Петра Григорьева, служившего дьячком при храме в честь иконы Пресвятой Богородицы «Знамение» в селе Ильинском Коломенского уезда. Писал дьячок Петр, что-де, он узнал о находящемся праздным месте дьячка при церкви Преподобного Сергия Радонежского в селе Горы Коломенского уезда и желал бы это место занять, коли на сие воспоследует милостивая резолюция его преосвященства.

Прознав о притязаниях Петра Григорьева, настоятель храма Григорий Алексеев поспешил направить тому же епископу Лаврентию свое всепокорнейшее прошение, в котором изложил крайнюю затруднительность своего положения. Писал он про то, что имеет трех сыновей и внука, обучавшихся в разных учебных заведениях на его содержании. Старший сын, Тимофей Горский, учился в Перервинской духовной семинарии; средний сын, Захар Горский, находился в Коломенском уездном духовном училище; младший сын, Иван, и внук Петр Лосев, сын овдовевшей дочери, учились в уездном приходском училище. Мать Петра Лосева, овдовев, осталась ни с чем и, вернувшись в дом отца, жила на его счет. А кроме нее, еще были три незамужние дочери, которые тоже содержались одним приходским батюшкой. Просил же отец Григорий не давать хода прошению Петра Григорьева из села Ильинского, а оставить пономарское место за его внуком, Петром Лосевым, и дать указ о владении им пономарским жребием «для безбедного его в училище содержания».

По обоим этим прошениям затребовали справки из Московской консистории, в которых в ведомости о церквях и причтах за 1813 год перечислялось все многочисленное семейство отца Григория, жившее на его хлебах. Там же говорилось, что дьякон Иван Иванов был переведен в село Семеновское Серпуховского уезда на дьяконское же место. Вместо него на приход дьяконом никого не поставили, все по той же каверзной причине – «за неимением для дьякона усадебной земли». Собственно, из-за этого дьякон Иванов и попросил перевода. Он в 1815 году ходатайствовал о принуждении пономаря Введенской церкви Ивана Никитина к продаже ему дома и уступке усадьбы. Тогда начали разбираться, и в консисторию было доложено, что священник Григорий Алексеев и пономарь Егор Прохоров имеют дома на земле, которая относится не к Сергиевской, а к Введенской церкви. Дьячок же Иван Никитин жил в своем доме на усадьбе Введенской церкви, и никакого законного основания для продажи этого дома и уступки усадьбы при таких обстоятельствах не нашлось. Вот после этого дьякон Иванов и попросился в село Семеновское, в Серпуховской уезд. Дело же об отведении священнику Григорию Алексееву усадьбы не при Сергиевской церкви, а при Введенской в консистории не нашлось. Более того, по указу Святейшего Синода от 28 июля 1808 года предписывалось членам причтов приходских церквей жить на усадебной земле той церкви, при которой они служили. Исходя из этого распоряжения, отец Григорий Алексеев и пономарь Егор Прохоров должны были снести свои дома с земли, принадлежавшей Введенской церкви. Но этого пока не потребовали, зато после пере- вода дьякона было решено, что впредь к Сергиевскому храму на дьяконское место никого не поставлять, «доколе не будет для Сергиевского причта отведена усадебная земля поблизости от Сергиевского храма. Об этом было приказано объявить обоим причтам горских храмов 24 мая 1818 года. Словом, дело о земельных участках вышло на очередной круг, никак не подходя к разрешению.

Когда же от священника Григория Алексеева на имя преосвященного Августина было подано прошение об отведении земли для причта Сергиевской церкви в селе Горы «поблизости от оной церкви», консистория по этому поводу списалась с московским губернским правлением, но оттуда ответа не последовало.

После дознания о сложной ситуации с земельными наделами причтов в селе Горы консисторские чиновники затребовали справки о личностях, претендовавших на пономарское место в 1820 году. О дьячке Знаменской церкви села Ильинское Петре Григорьеве сообщалось, что, согласно ревизской сказке о лицах духовного звания за 1816 год, ему тогда шел двадцать второй год (стало быть, в 1820 году ему исполнилось 25 лет), обучался он в семинарии, но вышел из низшего грамматического класса, чтобы занять место дьячка при Знаменской церкви села Ильинское, куда его и произвел 28 февраля 1812 года преосвященный Августин. Он был женат первым браком и был он «не худого поведения».

Петр Лосев, учащийся Коломенского приходского духовного училища, приходившийся внуком ходатайствовавшему за него священ- нику Григорию Алексееву, был сыном умершего священника Крестовоздвиженской церкви села Бардино Харлампия Аверкиева, и был он еще очень мал. По материалам ревизии 1816 года ему значилось только 4 года, в 1820 году ему исполнилось 8, и он только начал учиться в уездном училище. Несмотря на младость лет Петра Лосева, решение было принято в его пользу. Главным образом для того, чтобы облегчить положение его дедушки дополнительным доходом. Не в последнюю очередь дело решило отсутствие разрешения спора о земле. Мальчику не нужен был свой дом, а покуда он дорос до того времени, когда таковой мог бы ему пона- добиться, дело могло бы и разрешиться. Дьячку же Григорьеву дом требовался сейчас, а строить его было негде. Ввиду таких резонов на пономарское место при Сергиевской церкви села Горы был определен ученик Петр Харлампиевич Лосев, на каковой предмет и был 4 марта 1820 года дан указ.

Продолжение земельных мытарств

Тем временем дело о решении земельного вопроса продолжалось, и 31 августа 1820 года в консисторию из Московского губернского правления пришло сообщение о слушании 3 июня 1813 года дела об отведении земли в селе Горы Коломенского уезда, проходившем в Коломенском земском суде. Дело рассматривалось дворянским заседателем Тинишевым, а с духовной стороны депутатом села Васильевское священником Алексеем Васильевым, по решению которых коломенским уездным землемером Гаферландом при понятых из сторонних людей было нарезано из дач села Горы графини Екатерины Васильевны Литта священнослужителям Сергиевской церкви земли 32 десятины 324 квадратных сажени. 16 сентября 1819 года уездный землемер Гладилин обще с заседателем земского суда Микулиным, при священнике Григории Алексееве, дьячке Никифорове, при бурмистре села Горы Марке Филиппове под усадьбу той церкви назначено из пустующей близ той церкви земли, где прежде существовал господский рассадник [теплица] и старый амбар, по снесении которого земли получилось 779 квадратных саженей. Да сверх того двор прежде бывшего при той церкви дьячка, что составляет 286 квадратных саженей, а всего получилось 1059 саженей. При отведении таковой земли священник Григорий Алексеев и дьячок Иван Никифоров принять отведенную землю согласились. Про- сили приказчика к той земле присоединить огороды дворовых людей, на что бурмистр заявил, что не смеет это сделать без распоряжения графини Литта. Позже разрешение было дано, и к церковной земле присоединили 100 саженей от двух огородов. Всего же получилось 32 десятины 324 квадратных сажени. Об этом земский суд и рапортовал 30 мая 1821 года.

Перемены на Введенском приходе

Не миновали перемены и Введенский приход. В этом оба горских прихода были похожи на близнецов или сообщающиеся сосуды. Там в 1819 году своего престарелого отца, дья- кона Василия Федотова, сменил его сын, Ермолай Горский, обучавшийся в Перервинской духовной семинарии. Прошение о произведении его в сан дьякона и поставлении на штатное место к Введенскому храму на имя епископа Августина подали прихожане: жившие в сельце Бабурино дворяне – унтер-офицер Андрей Терентьевич Айдаров, урядник Трофим Гаврило- вич Иванов, Сидор Васильевич Базаров, Яков Иванович Годин, Григорий Иванович Айдаров. К тому же документу «приложили руку» вы- борные от сельских обществ села Горы, деревни Варищи и деревни Стариково.

По заведенному порядку в консистории открыли дело и запросили справки о храме, приходе и причте Введенской церкви в селе Горы. Со- гласно ведомости о состоянии церквей и причтов 1813 года25, Введенская церковь значилась как «каменная, пребывающая в твердости, утварью достаточная и благолепно украшенная». Служил при ней священник Лев Софрониев, а дьякон Василий Федотов по собственному его прошению, поданному на имя его преосвященства, резолюцией от 18 марта 1819 года был уволен от должности по старости и слабости здоровья, «а на его место никто пока еще не определен». Дьячком был Иван Прохоров 28 лет и пономарь Иван Никитин – оба женатые. Приход же Введенской церкви состоял из 180 дворов, «а в них 757 душ мужеска пола и 843 души женска пола». Там же указывалось, что «оное село и приход разных владельцев», то есть землею и крестьянами владеют несколько помещиков.

В отличие от угодий Сергиевской церкви, «земельная пропорция» Введенской церкви была отмечена по всем правилам межевания и указана на владельческом плане. И обеспечение причта было обильнее, чем у соседей – священники и причетники получали в год 500 четвертей хлебом и 300 рублей деньгами. Четверть – мера веса сыпучих тел, равная 12 пудам, пуд – это 16 килограмм. Стало быть, 6 тысяч пудов зерна – это 96 тонн. Это более чем порядочно для сельской жизни, даже если делить на четверых.

На запрос, посланный из консистории в семинарию, был дан ответ, что по ведомости 1818 года претендент на вакансию числится по классу философии, поведения он хорошего, но признан был «неспособным продолжать учение». Сам же Ермолай Горский при опросе в консистории 27 марта 1819 года показал о себе, что от роду ему 23 года, холост, сын дьякона Введенской церкви села Горы Василия Федотова. «Вредных скорбей и подозрений, препятствующих произведению его во диаконы, не знает». Начал обучение в Коломенской духовной семинарии, где оставался до класса синтаксии, потом же перешел в Перервинскую духовную семинарию, где учился до клас- са философии. Ныне же приходские люди села Горы подали его преосвященству прошение о произведении его, ученика Ермолая Горского, во оное село дьяконом. Обещался он, что коли будет произведен в сан диакона, «то в проповедовании слова Божия по изданным от Святейшего Правительствующего Синода и своим поучением обязуется быть не ложественным. Платье носить станет приличное дьяконскому сану, таковое же и житие препровождать обязуется трезвенное. Упиваться и соблазнов, паче же драк и ссор, чинить не будет ни с кем. Должность свою станет исправлять со всем старанием и ревностью».

После того как допрос в консистории прошел вполне благополучно, было решено и другое важнейшее для принимавшего сан дело. Теперь студенту Ермолаю Горскому надлежало непременно жениться, так как этого требовал церковный устав и уклад жизни духовного сословия. Для совершения брака законным образом он должен был получить от консистории особый билет, который и дан ему был 27 марта 1819 года за No144. «Дан сей (билет) из Московской духовной консистории в силу резолюции управляющего Московской митрополией преосвященнейшего Лаврентия, епископа Дмитровского, Перервинской семинарии ученику философии… Ермолаю Горскому, производящемуся в оное село Горы во диакона, на вступление ему со свободным лицом в брак с таковым при сем предписанием, что когда он, Горский, и с каким лицом вступит в брак, то чтобы священник с причтом их браковенчание на обороте засвидетельствовали своими подписями, а тому Горскому тогда сей билет представить обратно в консисторию».

В точности так и было сделано – на обороте возвращенного в консисторию «брачного билета» было написано: «По сему билету означенный ученик философии Ермолай Васильев Горский браком сочетался с города Зарайска Благовещенской церкви священника Иоанна Георгиева дочерью, девицей Ксенией Иоанновой, мною, благочинным Коломенской округи села Горы Сергиевской церкви священником Григорием Алексеевым 1819 года мая 4-го числа». Там же «руку приложили» дьякон зарайской Благовещенской церкви Федор Петров, той же церкви дьячок Тимофей Васильев и пономарь Петр Васильев.

Менее чем через две недели – 17 мая 1819 года – Ермолай Васильевич был свидетельствован в знании Закона Божия, исповедован и приведен к присяге в домовой церкви Преподобного Сергия, что на Троицком Сухаревском подворье в Москве. На другой день в храме в честь «Страстной» иконы Божией Матери Московского Страстного девичьего монастыря епископ Дмитровский Лаврентий посвятил Ермолая Горского в сан диакона. Как водится в таком случае, после посвящения нового дьякона направили попрактиковаться к опытному дьякону Самсону Иванову, служившему в храме Усекновения главы Иоанна Предтечи бывшего Иоанновского монастыря. «По довольному обучению» тот дьякон Самсон свидетельствовал, что посланный к нему Ермолай Васильев Горский диаконскому богослужению вполне научен. После чего в июне 1819 года новый дьякон приступил к исполнению своих обязанностей на приходе Введенского храма в селе Горы.

Время перемен в Горской волости

Золотой век русского барства был уже на излете, и даже громадные состояния Скавронских не выдержали трат, производимых их наследниками. Нуждаясь в наличных деньгах, по примеру многих своих знакомых, владельцы имения заложили в Опекунский совет деревеньку Озерки, а там к тому времени уже закипала фабричная деятельность.

Земля в этих местах большей частью принадлежала помещикам, владельцам крепостных крестьян. При низкой плодородности почв и не самом благоприятном климате урожаи редко давали втрое больше, чем было посеяно, а потому занятие сельским хозяйством не приносило дохода землевладельцам и не давало возможности крестьянам прокормиться. Именно поэтому большей частью писавшиеся крестьянами жители округи искали заработки на стороне, а сельскохозяйственные работы были для них делом вспомогательным и второстепенным. Обычной практикой был «отход на оброк»: крестьянин просил у барина (или его управляющего) разрешения заниматься работами дома или где-то еще, не отрабатывая «барщину» на помещичьих полях, а платя условленный частный налог, тот самый «оброк», внося его деньгами.

Подчиняясь неизменному мировому ходу вещей, время текло своим чередом, по ходу незаметно меняя жизнь, уводя одних в мир иной, других приводя в этот мир. И именно течение времени и извивы человеческих судеб чаще всего решают все те проблемы, над которыми бились поколения чиновников казенного и духовного ведомств. Так вышло и в селе Горы, где в 20 годах XIX века произошли большие перемены – как в жизни приходов, так и сельского общества.

Близость реки Оки открывала возможности нахождения надежного заработка – реки были тогда главными транспортными магистралями на Руси. Плотницкие артели строили и ремонтировали речные суда. Можно было наняться в команду речников, против течения суда тянули конные тяги, и этим тоже занимались крестьяне сел и деревень, стоявших близко к берегу.

Зимой река давала еще один оригинальный вид доходов: местные жители выпиливали бруски льда и обозами отправляли их в большие города, где этот товар находил хороший сбыт – речным льдом забивали глубокие подвалы-ледники, «державшие» минусовую температуру даже в разгар летней жары. В таких подвалах держали скоропортящиеся продукты, делали мороженое, заливное и студни.

Немалое число крестьян Горской волости занималась извозом, доставляя товары от речных пристаней. Но главным из традиционных промыслов было кустарное ткачество. Почитай в каждой избе округи был примитивный ткацкий станок и прялка, эти два неотъемлемых инструмента русского крестьянского быта. Крестьяне сами пряли, сучили нить из конопли, льна и шерсти, полученной со своих овец, а потом ткали полотно, холст и грубую шерстяную ткань «посконину», из которых шили себе одежду. Этот промысел, которому учили с детства, давал еще и верный заработок. Уже в XVIII веке в округе существовало несколько предприятий, на которых работали «крестьяне-оброчники», вырабатывавшие парусину и полотно.

Ткацкий промысел получил особый импульс развития с приходом на рынок новых фигур, которые с полным основанием можно назвать «новыми русскими прошлых веков». Большие заказы горским ткачам стали поступать от фирмы Ермаковых – фабрикантов-миллионеров, на тот момент все еще остававшихся крепостны- ми крестьянами графов Шереметевых. Своего ткацкого производства у Ермаковых не было: они скупали у крестьян пряжу и раздавали ее «мастеркам» – таким же крестьянам, которые дома, часто целыми семьями, ткали миткаль на ручных станках и относили его на фабрику Ермаковых, плативших им за работу соответственно качеству и количеству выработанного товара.

В Мещерино на ермаковской фабрике грубый миткаль красили, перерабатывая в пестрый ситец, который отправляли на продажу. На первых порах главными поставщиками миткаля были жители Горской волости. Дело это было выгодное, поэтому наиболее трудолюбивые и оборо- тистые «мастерки», заработав первоначальный капитал на поставках ермаковской фабрике, сами вышли в хозяева. И два семейных клана в Горской волости – Щербаковы и Моргуновы, начав «мастерками», постепенно превратились в фабрикантов, владельцев нескольких крупных ткацких фабрик, принесших им миллионы.

Появление господ «чумазых»

В двадцатых годах, может, миллионов у озерковских фабрикантов еще не было, но деньга уже водилась порядочная. И амбиции у них уже были соответственные. В обществе та- ких богачей, вышедших из «людишек подлого звания», презрительно называли «чумазыми», но когда они давали деньги, брали и низко кланялись. Именно такой «чумазый» озерковский фабрикант Антип Панфилович Моргунов взял- ся финансировать основательную перестройку Сергиевского храма в селе Горы.

В этом видится определенная символика смены влияния в селе – прежде это была, безусловно, «барская» церковь: бывшая домовая, ружная, стоящая подле барского дома. Она и построена была на помещичьи деньги, и содержалась, и ремонтировалась на средства владельцев усадьбы. И судьба причтов, соответственно, зависела от барской воли. Но только до той поры, пока не появился Антип Панфилович Моргунов с деньгами, предложив средства для капитальной перестройки, начатой в 1828 году. Строительство было завершено в 1832 году, и с той поры Сергиевский храм описывался в клировой ведомости так: «Зданием каменный, двухэтажный, с новопостроенной в 1832 году трапезной и колокольней. Крыт железом. Престолов в той церкви четыре: в верхнем этаже – во имя Преподобного Сергия, Радонежского чудотворца, в приделах, построенных и освященных в 1832 году: по правую руку – во имя Святителя и Чудотворца Николая, а по левую руку – во имя святой великомученицы Екатерины. В нижнем этаже – новопостроенная и освященная в 1832 году теплая церковь во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы. Утвари достаточно».

В той же клировой ведомости 1836 года говорится: «Земли при сей церкви – усадебной, пашенной и сенокосной – по учреждению ее приходской, законным порядком отведено не было, потому что причт, переведенный от Введенской церкви к Сергиевской, по родству своему на одной Введенской усадьбе находился до 1819 года, вместо земли получая от крестьян села Горы с деревнями денежную плату. По уничтожении от крестьян для Сергиевского причта платы в 1813 году от Московского губернского правления вышло распоряжение, по которому коломенский уездный землемер отмежевал для причта 32 десятины и 324 квадратных сажени».

Из этого числа 10 десятин земли были неспособны для хлебородства – этот участок во время разлива Оки заливало водой, а зимой намерзал лед, который «вытирал» плодородный слой почвы вместе с озимыми посевами. Сенокосной земли было отмежевано три десятины, а усадебной в 1819 году коломенский уездный землемер Голушкин «по причине утеснения церковной земли господским садом и домами дворовых людей» отмежевал только 1139 квадратных саженей. Но и на эту усадебную землю плана и межевой книги выдано не было, и неизвестно даже, была ли указана та земля на владельческом плане.

То есть, несмотря на многолетние разбирательства, фактически воз проблем земельного владения Сергиевской церкви оставался на том же месте и в 1836 году, через полвека после того, как церковь стала приходской и должна была бы получить своею «земельную пропорцию» полностью.

Дома же причта были все те же, деревянные, стоявшие на церковной земле. У пономаря в 1833 году собственного дома не было, и он жил «на квартирах». «По просьбе причта Сергиевской церкви и по предписанию опеки, учрежденной над имением княгини Екатерины Павловны Багратион, проживающая между священником и дьяконом дворовая женка Прасковья Никитина была выведена на другое место, а оставшаяся после нее усадебная земля отдана под застройку дома пономаря, который и имеет теперь на этом месте собственный деревянный дом».

Это последнее замечание, приведенное из архивного документа, только иллюстрирует нам факт изменения имущественных отношений в волости, факторов влияния на общество.

Владельцам Горского поместья и окружавших его деревень не удалось разрешить свои финансовые затруднения одним закладом деревни Озерки в опекунский совет. В 1829 году умерла старая графиня Екатерина Васильевна Литта, и ей наследовала ее дочь, Екатерина Павловна, носившая звучную фамилию Багратион.  Состарившись, она стала закладывать свое имущество. Расплатиться по долгам она не смогла, и имение было взято под опеку. Был такой термин, обозначавший, что все доходы с имений шли на оплату долгов и процентов по долгам, а владелице выделялась некоторая сумма из тех доходов для обеспечения проживания.

Родственное примирение

В той части клировой ведомости 1836 года, в которой рассказывается о составе причта, обнаруживается нюанс, открывающий нам, каким образом два столь долго враждовавших причта смогли, наконец-то, примириться. На тот момент священником оставался все тот же престарелый иерей Григорий Алексеев, который, как теперь оказалось, имел и фамилию – Мартыновский (во всех прежних документах о фамилии не упоминалось ни разу). Тут же говорится и о том, что с 1814 по 1832 год он исполнял обязанности благочинного округа.

Дьяконом у него служил Яков Львович Введенский, священнический сын. Отчество и фамилия дьякона указывают нам на то, что это сын священника Введенской церкви Льва Софорониева, того самого, что многие годы вел тяжбы с иереем Григорием Мартыновским. Мы также знаем, что у батюшки Льва одного из сыновей звали Яковом, и учился он в Перервинской духовной семинарии. Курса Яков Львович не закончил. Выйдя в 1820 году из среднего отделения, он был посвящен во диаконы к Сергиевской церкви родного села. Отметим и год поставления – в 1820-м формально завершилось размежевание усадьбы, и приход получил право на заполнение вакантных должностей. Похоже, так состоялось примирение двух настоятелей и причтов – один батюшка принял сына другого к себе на приход дьяконом, а тому уж было не с руки выступать с претензиями против причта, в составе которого был его родной сынок.

Женат Яков Львович был на Александре Николаевне. У них были дети: Павел, Надежда, Лев и Ольга. Старший сын, Петр Державин, учился в низшем отделении Коломенского уездного духовного училища.

Дьячок Дмитрий Иванович Никольский был священническим сыном, учился в Спасо-Вифанской духовной семинарии, но дальше низшего отделения не пошел, оставив учение ради дьячковской должности в Знаменской церкви села Давыдово Бронницкой округи. Владыка Николай, епископ Дмитровский, викарий Московской епархии, 4 февраля 1822 года поставил его во дьячка и посвятил в стихарь. К Сергиевскому храму села Горы Дмитрий Никольский был переведен на должность по резолюции митрополита Филарета 5 октября 1832 года. Женат он был на Ирине Афанасьевне.

Потомственный пономарь Василий Никифорович Знаменский пробовал учиться в Спасо- Андрониковском уездном училище, но курса даже и в этом весьма скромном учебном заведении осилить не смог. Он вышел из высшего отделения школы в 1829 году и 4 ноября владыкой Иннокентием, епископом Дмитровским, вика- рием Московской епархии, был поставлен поно- марем к Сергиевской церкви в Горах. Через два года – 2 февраля 1831 года – его посвятили в стихарь. В семействе же у него была супруга Ирина Ивановна и дочь Александра.

Сиротствующими при храме значились уже знакомые для нас персоны. Родной внук настоятеля Петр Лосев, который получил право на пономарское место, пока учился в Московской духовной академии на казенном содержании. Он предпочел отказаться от прав на пономарство в дедушкином приходе взамен на казенный кошт в семинарии и академии, рассчитывая по окончании учебы на священническое место и свой приход, если не решится на пострижение в монашество. Пока же студент академии писался сиротствующим, так же, как и сын умершего дьячка Сергиевской церкви Прохора Никифорова, увечный Василий, которого содержал на свой счет дьячок Введенской церкви Иван Прохоров, доводившийся ему родным братом. Вот так обнаруживается и еще одна родственная связь, укреплявшая мир между двумя приходами.

Открытие еще одной секты

Приходские люди, числившиеся при Сергиевском храме, в основном принадлежали Екатерине Павловне Багратион и ее внучатой племяннице Юлии Павловне Самойловой (дочери графа Павла Палена и Марии Скаврон-ской), также знатной транжиры и по семейной традиции отличавшейся… Как бы это выразится поприличнее? Ну, скажем так: «Отличавшейся веселым нравом и вольным поведением с мужчинами». Об остальном благоразумно умолчим, тем более что графиня совсем не главная фигура нашего повествования. Обе дамы не жили в Горах никогда и приезжали ли сюда вообще хоть когда-то, точно неизвестно. Но в селе, в слободе Заулки, при господском доме, в деревнях Озерки и Каменка в 133 дворах проживали 832 мужчины и 912 женщин, считавшихся их «движимым имуществом».

Среди этих людей укрывалось немало тайных сектантов. В селе Горы ячейка одной из сект была раскрыта летом 1835 года, в Сергиев день. Для Сергиевской церкви этот праздник был престольным, и по этому случаю в нем была отслужена ранняя литургия. По окончании службы священник Григорий Алексеевич Мартыновский 5 июня 1835 года шел по селу и, проходя мимо дома вдовы Авдотьи Макеевой, который стоял недалеко от храма, услышал пение какие-то духовных гимнов. Прислушавшись, он смекнул, что к чему – подобные случаи были не в диковинку. Батюшка поспешил в контору вотчинного правления и застал там дворянского уездного заседателя Радзиевского, которому и рассказал о странном собрании в доме вдовицы.

Облеченный такими полномочиями, господин заседатель вошел в дом Макеевой и застал там довольно значительное собрание девиц и женщин. При самом беглом осмотре Радзиевский обнаружил книги «почаевской печати» и рукописные тетради с текстами на духовные темы. Будучи опрошены, бывшие у Макеевой в доме женщины «своим начальником объявили отставного солдата Кузьму Егоровича Немова». От Макеевой грозный заседатель ринулся к Немову и там навел такого страху, что отставной солдат повинился и подтвердил, что он является духовным наставником у некоторых горских жителей. При обыске в его доме также изъяли книги и рукописные тетради, а также много писем, адресованных в Польшу, в которых те, кому они были писаны, назывались «братцами и сестрицами». Были письма и из Польши, от солдат того полка, в котором служил Кузьма Немов.

Обо всех этих находках и открытиях, произведенных в Горах, господин заседатель доложил в Коломенский земской суд, а отец Григорий написал рапорт отцу благочинному – бояркинскому иерею Амвросию Уварову. О том же отцу Амвросию сообщал и священник Введенской церкви отец Иосиф Соколов, присовокупив к этому, что в письмах солдат из Польши, писанных Кузьме Немову, они его величали «пастырем избранного стада», «сыном Сиона» и «сосудом избранным». Понимая, что этот рапорт вряд ли обрадует епархиальное начальство, отец Амвросий известить о происшествии в Горах, имевшем место в Сергиев день, не спешил и рапортовал об этом, только когда тянуть уже было нельзя. Дело само по себе не замялось, и пришлось писать рапорт с изложением подробностей, которых, впрочем, было не так уж много, потому что в последовавшей 23 июня резолюции, наложенной на этот рапорт митрополитом Филаретом, вопросов было больше, чем распоряжений. В первую очередь приказывалось дать знать военному генерал-губернатору, чтобы начать формальное дознание. То же касалось и книг – их нужно было изучить, выясняя, годны ли они для употребления, и донести о результатах исследования Святейшему Синоду, отдельно уведомив синодального обер-прокурора. И отдельно указывалось: «Благочинного священника Уварова вразумить, что не следует принимать от свидетелей доношения и класть их в карман. А должен он, коли получил письменное объявление, своевременно представлять о том начальству». Относительно Немова от его преосвященства вышло распоряжение: «Коли от гражданского начальства потребно будет, чтобы взять Немова под присмотр в монастырь, то послать его, смотря по содержанию требования, с разрешения преосвященного викария в Ново-Голутвин или в Старо-Голутвин, и поручить настоятелю и Богоявленскому протоиерею изъяснить ему неправильность его поступков, что он составил общество своевольно. Что оно тем подозрительно, что составлено из одного женского пола, и что его духовные упражнения своевольны и производятся с нарушением церковного порядка, потому что руководимые им в самое время ранней литургии, в праздник преподобного Сергия, вместо того, чтобы молиться у литургии, собрались в свое собрание близ церкви».

После этого увещания митрополит Филарет предписывал взять от Кузьмы Немова письменное показание:

«1). Признает ли он свои поступки погрешительными?

2). Какие он употреблял книги, молитвы и песнопения?

3). Кем он был во всем том наставлен сам, не внушались ли ему какие учения, не согласные с учением Святой Церкви?

4). Почему он принимал от знакомых по- четные названия, ему не принадлежащие и с христианским смирением в его лице несовместные?».

По этому делу открылось, что изъятая у отставного солдата Кузьмы Немова книга «Сказание о вольном страдании Господа нашего Иисуса Христа» содержит недостоверные факты из евангельской истории. Например, о Иуде-предателе написано, что он был якобы воспитан бездетной царицей, что прежде чем он примкнул к ученикам Спасителя, убил своего отца. И еще сказано о главе Понтия Пилата, которую ангел вознес на небо. И прочие апокрифы и сказания такого рода, из-за которых описанная книга не могла быть напечатана в разрешенной типографии, а вышла из-под печатного станка какой-то тайной раскольнической печатни. То же касается и книги «Житие Василия Нового». Они были признаны «подлежащими изъятию из употребления». Что же до рукописных тетрадей, то в них были собраны «заклина- тельные молитвы», суеверные, несходные с церковными молитвами. При помощи этих заклинаний сектанты пытались освящать воду и хлеб. Так, например, над ломтем хлеба читалась особенная словесная формула, которая должна была сберегать от бешеной собаки. В этом заклинании к имени Божию и крестному знамению приписывалось «тринадцать имен неизвестного значения».

Новоголутвинскому архимандриту и богоявленскому протоиерею предписывалось содержавшегося в Троицком Ново-Голутвине монастыре Кузьму Немова сызнова допросить, потребовав от него объяснений, откуда он списывал тексты в тетрадку, у него изъятую, и зачем они ему были нужны. Также надо спросить, почему тот Кузьма взял на себя власть совершать то, что по установлению Церкви совершается священством? Знает ли он, что выписанные им молитвословия во многом расходятся с церковными установлениями? Кем они составлены? И если знал, что они отличаются от церковных, то зачем принял таковые? К чему хотел употребить эти заклинания?

Также предписывалось разъяснить Кузьме Немову, что в изъятых у него тетрадках записаны не молитвы, а суеверные заклинания, и они таковыми не перестают быть, если к ним прибавлять священные имена и символы, указав ему в качестве примера на 20-е правило Номоканона и на пример жидовских заклинателей, описанных в 19-й главе «Деяний апостольских». Содержавшегося в монастыре Немова должно было призвать к покорности, заключавшейся в признании своих заблуждений. Отдельно требовалось сообщить то, что вопрошающие заметят в Немове во время этих наставительных собеседований.

Все эти указания были исполнены, и по рапорту благочинного 15 октября последовала новая резолюция митрополита Филарета.

Введенский приход после иерея Льва Софрониева

Переплетение родственными связями двух ближайших приходов было заметно и при обозрении причта Введенской церкви. Согласно клировой ведомости 1836 года29, положение храма и «земельной пропорции», домов причта и прочих фундаментальных данностей осталось неизменным, словно бы и не прошло тех 20 лет, которые пролетели с той поры, когда об причта активно перестреливались жалобами и прошениями, требуя у епархиального начальства управы на супротивников.

После отца Льва Софрониева настоятелем Введенского храма стал Иосиф Зотович Соколов, сын дьячка Зота Ивановича, того самого, который в 1818 году поступил в число братии Богоявленского Старо-Голутвина монастыря. Не сразу привел Господь отца Иосифа в родные пенаты, туда, где прошло его детство. В школах Иосиф Зотович не обучался, пройдя подготовку дома, у отца родного, да помогая с малых лет в храме. Этого хватило при прохождении испытания, и, признанный годным, 7 июня 1803 года Иосиф был произведен владыкой Серафимом, епископом Дмитровским, викарием Московской епархии, во дьячка, определен к Воскресенской церкви в крепости города Коломны и посвящен во стихарь. 18 февраля 1807 года владыкой Августином, епископом Дмитровским, Иосиф Зотович был переведен на дьячковское место в соседнюю с прежним храмом Никольскую церковь в Коломенском кремле.

Очевидно, у Иосифа Зотовича был незаурядный бас и осанистый вид, поскольку еще через четыре года – 5 ноября 1811 года – по указу Святейшего Правительствующего Сино- да епископ Августин посвятил его во диакона и перевел в Московский большой Успенский собор в Кремле. Пережив все приключения страшного военного лета 1812 года, дьякон Иосиф Зотович Соколов вернулся в Москву и прослужил в московском соборе до 1823 года, когда 23 сентября владыка Афанасий рукоположил его в сан священника и поставил на место настоятеля Введенского храма села Горы Коломенского уезда. Этот год можно, пожалуй, считать годом кончины отца Льва Софрониева, по- скольку сложно предположить, чтобы он мог на старости лет сняться с места и покинуть село, в котором прожил и прослужил от пономаря до иерея большую часть своей жизни.

В семействе у Иосифа Зотовича была жена Параскева Яковлевна и дети. Сын Петр Соколов учился в высшем отделении Московской духовной семинарии на полукоштном содержании. Другой сын, Георгий Соколов, учился в низшем отделении Коломенского уездного училища, а третий сын, Валериан Соколов, учился в Коломенском приходском училище на содержании отца. Были еще дочери – Елизавета, Александра и Клавдия.

Дьякон Ермолай Васильевич Горский, сын покойного дьякона Василия Федотовича, был женат на зарайской поповне Ксении Ивановне. Их сын Иван Горский учился в высшем отделении Коломенского уездного училища на содержании отца. Другой сын, Федор, был еще мал. В семье Горских также были дочери: Елизавета, Евдокия, Параскева и Агриппина.

Дьячок Иоанн Прохоров, дьячковский сын, в школах не учился. На место дьячка к Введенской церкви был поставлен 1 сентября 1801 года преосвященным Серафимом, епископом Дмитровским, викарием Московской епархии.

Следующий епископ Дмитровский, Августин, 21 апреля 1802 года посвятил дьячка в стихарь. Женат Иоанн Прохоров был на Евдокии Васильевне. Их сын Федор Розов учился в низшем отделении Московской духовной семинарии на содержании отца. Порфирий Розов обучался в низшем отделении Коломенского уездного училища также на содержании отца. Были еще две дочери – Ольга и Александра.

Пономарил в храме Алексей Андреев, священнический сын, который, как и все осталь- ные члены причта, в школах не обучался. Его 14 января 1809 года преосвященный Августин определил в пономари к Андреевской церкви села Суково Коломенской округи и посвятил в стихарь. В село Горы к Введенской церкви его перевел 25 февраля 1822 года преосвященный Афанасий. Пономарь был вдов. С ним жила дочь Анна, а сын Федор обучался в Коломенском уездном духовном училище на содержании отца.

На приходе Введенской церкви числилось 216 дворов, в которых жили 995 мужчин и 1115 женщин.

Построение нового храма

При настоятельстве отца Иосифа Зотовича Соколова было затеяно большое дело по- строения нового каменного храма вместо старенького деревянного. Ходатайство об этом началось в декабре 1839 года, когда было подано прошение на имя митрополита Московского и Коломенского Филарета. Его подписали: «Коломенской округи вотчины княгини Багратион села Горы Введенской церкви священник Иосиф Зотов Соколов с причетниками, вотчинник в доверенности бурмистр Иван Трофимович Крюков со всеми прихожанами». В нем просители сообщали, что из-за многолюдства прихода старая деревянная церковь стала тесной: «Почему мы с Божией помощью имеем усердное желание соорудить вместо деревянной каменную церковь во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы с двумя приделами: 1) во имя святителя Николая Чудотворца; 2) мученицы Параскевы. На которую церковь план и фасад прилагаем при сем прошении на Вашего Высокопреосвященства высокое утверждение и просим всенижайше на построение оного храма Вашего архипастырского дозволения и благословения. На имеющуюся церковную сумму, находящуюся в нашей церкви в ломбардных билетах, состоящую до 20 тысяч рублей, и с помощью доброхотных дателей. Того ради Ваше Высокопреосвященство милостивого отца и архипастыря принять прошение и о просимом учинить Вашего Высокопреосвященства милостивейшее решение».

Священник Иосиф Зотович Соколов, дьякон Ермолай Васильевич Горский, дьячок Иван Прохоров и пономарь Алексей Андреев подписались сами. За церковного старосту, по неграмотности оного, за его просьбой Денис Борисов, крестьянин деревни Марково, «руку приложил». Также подпись поставил «горской вотчины по доверенности бурмистр Иван Крюков. При- хожанин сельца Бабурино помещик, отставной штабс-капитан Михаил Гордеевич, сын Юкичев, того же сельца дворянин Андреян Пантелеевич, сын Телегин, того же сельца Бабурино из дворян канцелярист Михаил Сидорович Богданов, того же сельца Бабурино из дворян Иван Петрович Айдаров. Житель деревни Стребковой Ефим Николаев руку приложил. По поручению прихожан – жителей села Горы – за их неграмотностью руку приложил крестьянин того же села Горы Григорий Давыдович Соломатин. Села Марко- во крестьянин Кондратий Валаамов руку при- ложил. Села Гор крестьяне Семен Кондратов, Евсей Климов, Терентий Федосеев. За неграмотных крестьян деревни Марково Федор Ефимов руку приложил. За крестьян деревни Варищи крестьянин Михаил Родионов руку приложил. Крестьянин Игнат Алексеев».

По этому прошению журнальным постановлением присутствия консистории от 16 февраля 1840 года определено: «Предписать духовному правлению, чтобы истребовало от просителей для отклика в комиссию для стро- ений при губернском правлении в Москве профили и смету на построение и представило в консисторию». В мае через Коломенское духовное правление благочинному, священнику Преображенской церкви села Бояркино иерею Амвросию Уварову, было предписано истребовать от священнослужителей и прихожан Введенской церкви села Горы сведения о строительных планах и суммах сметы, потребных на строительство церкви.

Проект храма взялся составлять Сидор Сергеевич Вальцев, опытный архитектор, носивший чин титулярного советника. Этот зодчий немало построил в Москве, в том числе и в самом Кремле, где он работал при надстройке Большого Кремлевского дворца и в иных местах. Комис- сия для строения в Москве, рассмотрев составленные Вальцевым фасад и план, признала, что по части архитектурных правил претензий к ним нет, и утвердила их подписями.

Так как из полученных сведений выходило, что каменный храм решили строить на совершенно новом месте, то в августе того же года губернским архитектором был послан в село Горы его помощник Александров, которому было поручено свидетельствовать место под построение нового каменного храма. Кроме господина Александрова и причта Введенской церкви, место под застройку осматривал благочинный села Бояркино священник Амвросий Уваров. Совместно этими лицами был составлен следующий документ: «Мы, нижеподписавшиеся, местное положение для строительства нового храма с колокольней в натуре свидетельствовали, и оказалось, что оное место находится напротив крестьянских дворов того села, возвышенное, от жилищ в дальнем расстоянии в безнаселенном месте. К построению упомянутого храма удобное и приличное. Грунт же земли по его испытанию оказался от поверхности глубиной в два с половиной аршина, твердый, каменистый. В чем сие и удостоверяем нашими подписями».

Смету постройки составлял архитектор Вальцев, войдя во все тонкости и учтя все мелочи. «Потребно под церковь и колокольню бутового белого камня под стены и столбы 55 кубических саженей. Бутовый камень имеется свой. За работу с бутом кубической сажени под лопатку по 12 рублей. На это потребно 660 рублей.

Извести для забутки потребуется 55 бочек. Известь будет своя.

Кирпича красного для кладки стен и связи церкви с колокольней потребуется 825 тысяч штук. За каждую тысячу 13 рублей с доставкой на место. Потребно 10 725 рублей. За работу с тысячи кирпичей от низа до верха – по 7 рублей. Потребно 5 775 рублей.

Белого камня для цоколя и паперти длиной 1 аршин и шириной 5 вершков, толщиной в 4,5 вершка – 800 штук. Белый камень свой, а забутовку и положение каждого камня на место по 40 копеек. Итого нужно 320 рублей.

Белого камня для карниза длиной аршин, шириной 5 вершков, толщиной 4,5 вершка потребно 385 штук. За каждый камень по рублю, итого потребно 385 рублей, еще по рублю за обделку и положение, еще 385 рублей (всего, стало быть, 770 рублей).

Сортового камня для ручной поделки – шеек, уборки окон и т.д. (длиной 3⁄4 аршина) – 500 камней по 50 копеек за каждый, выходит 250 рублей. За отделку и положение на место еще по 50 копеек каждый, еще 250 рублей (итого 500 в общем).

Итого: 18 750 рублей.

Для обделки углов материал на 60 рублей. Связного железа на нижний этаж… в колокольню и обухами, засовами и прочим – по 35 копеек фунт, а потребно 375 пудов, по 6 рублей пуд, потребуется 2250 рублей и за всю работу оптом 300 рублей. Кровельное железо на крышу и купол – по 6 листов пуд, 1632 листа, 272 пуда по 10 рублей за пуд, 2720 рублей.

За обрешечивание крыши на церкви и колокольне, плотницкие работы, главы, шпили, с покрытием железом, клей и остальные материалы, кроме подрядчиковых денег за всю работу, оптом 1000 рублей.

В окна решетки железные – 17 штук, за каж- дую 50 рублей, итого 850 рублей. Оконные рамы дубовые – 17 штук, за каждую раму по 10 рублей, 170 рублей всего. В окна трибуна итальянские рамы – 4 штуки, за каждую по 20 рублей, итого 80 рублей.

Итого: 26 240 рублей.

За [изготовление] фрамуг в трибуне оптом – 100 рублей. За сооружение в церкви четырех печей (с материалами и приборами) – по 150 рублей за печь. Всего 600 рублей. На сооружение вытяжки железа на 400 рублей. Задвижку обточить – 450 рублей. На купол, леса, гвозди положено примерно 150 рублей. За изготовление и навеску входных дверей, клиросов, шкафов для книг в алтаре, лестницы в колокольне, плотницкие работы во дворе – оптом 200 рублей. Телеги, доски опалубки, лесов, стремянок и прочего – доски свои.

Итого: 28 140 рублей.
На непредвиденные случаи 2 800 рублей. Всего же полагается 30 940 рублей».
Под сметой подписался Сидор Вальцев, носивший чин титулярного советника. Утвердил архитектор Козневский. При проверке, произведенной консисторией, оказалось, что «означенной суммы, с умеренной отделкой и экономическим распоряжением, будет достаточно».

Разрешение на построение нового храма было дано с условием, чтобы постройка возводилась на одобренном помощником губернского архитектора Александровым месте «согласно рассмотренному плану, под надзором опытного архитектора, из хорошего материала, чтобы работы производились знающими мастеровыми людьми. Для чего выдать священнику со старостой храмоздательную грамоту».

Работы по возведению и отделке храма были весьма недурно организованы. Если перестройка Сергиевского храма заняла четыре года, то построить и полностью отделать каменную трехпрестольную церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы с приделами во имя святителя Николая Чудотворца и святой мученицы Параскевы удалось менее чем за год, и 17 сентября 1841 года храм освятили.

На первых порах даже состав причта остался все тот же, от старого храма. Настоятелем был священник Иосиф Зотович Соколов, дьяконом оставался Ермолай Васильевич Горский и пономарь оставался старый, Алексей Андреев. Новым был только дьячок, да и то новым относительно. Незадолго перед тем, как было начато строительство каменной Введенской церкви, прежнего дьячка Иоанна Прохорова сменил на приходе Василий Матвеевич Всехсвятский. Сам сын дьячка, Василий Всехсвятский, вышел из низшего отделения Коломенского духовного училища в 1839 году, просил в Духовном правлении места, и его 29 апреля 1840 года определили в сторожа при правлении. В августе того же года его определили в дьячки к Введенской церкви села Горы.

Новые люди на старых приходах

В этот период в положении села Горы и всей Горской волости произошли значительные изменения. Владелица села княгиня Багратион проживавшая за рубежами отечества, решила избавиться от большей части своего движимого и недвижимого имущества, продав его казне, а вырученные деньги обратить в банковский капитал, на проценты с которого жить на положении рантье. Своим представителем в столь значительной сделке она избрала обер-церемонимейстера двора его императорского величества графа Ивана Илларионовича Воронцова- Дашкова, которого уполномочила на ведение от её имени дел особой доверенностью, выписанной 4 марта 1844 года в парижском посольстве. В разных губерниях России княгиня выставила на торги 10 875 крепостных мужского пола с их женами и детьми, рожденными после последней ревизии, как называли перепись населения по сословиям, проводившуюся в среднем раз в 15-20 лет. В то время, когда готовилась сделка княгини Багратион с казной, при продаже крепостных закон уже запрещал разлучать семьи, что в XVIII веке было едва ли не нормой. В Коломенском уезде в рамках этой коммерческой операции в казенное ведомство были проданы крестьяне самого села Горы, слободы Заулки, деревень Марково, Варищи, Болотово и Каменка, всего «1775 душ мужеска пола со чады и домочадцами». Да еще отошли казне леса дровяного и строевого 1704 десятины и 158 квадратных саженей. В документах особо оговаривалось, что продаже не подлежали крестьяне деревень Стребково, Холмы и Озерки, в числе 916 душ, еще прежде того отпущенные в свободные хлебопашцы. Но об этой негоции у нас рассказ пойдет в главе, посвященной Озерам, так как именно эта сделка заложила основы развития будущего города.

Купчую на проданных казне крестьян и недвижимость составили 5 октября 1844 года, и по ней поверенный княгини получил 1 060 972 рубля серебром. С того момента крестьяне села Горы перестали быть крепостными, перейдя в ведомство Министерства государственных имуществ. Все это сильно отразится на укладе жизни села, коснувшись и положения причтов. Теперь все, что прежде решалось через удельную контору, с барскими управляющими, надо было согласовывать с казенными чиновниками. Если прежде Горы и ближайшая округа были частным владением, где порядки устанавливал владелец, который был волен карать и миловать, то теперь многие правила игры изменились. В чем-то стало проще, а в чем-то сложнее. Барин был один, его голос все решал. Теперь же решал закон, а вернее, его служители. Законы же в России имеют странную особенность поворачиваться в любую сторону, что превращает их служителей в могущественную касту распорядителей судеб, поладить с которой было весьма непросто.

А вскоре после перехода в казенное ведомство Горской волости произошли и естественные перемены в составе причта. В 1848 году Го- сподь призвал к Себе иерея Иосифа, а на смену ему пришел уроженец недальних мест Андрей Георгиевич Невский, сын покойного батюшки из села Белые Колодези. Он учился в Спасо-Вифанской духовной семинарии и окончил курс в 1846 году с аттестатом второго разряда, а на приход Введенской церкви был назначен, изъявив желание взять в жены дочь покойного настоятеля Клавдию Иосифовну. После совершения всех необходимых формальностей и произведения действий, предшествующих посвящению в сан, Андрей Георгиевич был ру- коположен во священство и 6 июня 1848 года назначен на штатное место при Введенской церкви. У семейной четы Невских к 1850 году родилось двое ребятишек – сын Петр и дочка Александра.

Теща нового настоятеля, овдовевшая Па- раскева Яковлевна, коей исполнилось уже 67 лет, стала числиться в разряде сиротствующих при храме в качестве «живущей на пропитании зятя».

В то же самое время, когда на Введенском приходе происходили столь значительные изменения, пусть не столь масштабные, но все- таки значительные перестановки произошли и на соседнем приходе в Сергиевском храме. Сам храм и все приписанные к нему владения оставались теми же, что стали после произведенной перестройки храма в двухэтажный. Но к 1836 году умер настоятель храма отец Григорий Мартыновский, и к его дочери Марии Григорьевне посватался выпускник Спасо-Вифанской духовной семинарии Михаил Дмитриевич Знаменский. Он окончил курс с аттестатом второго разряда, подтверждавшим его знания латинского, греческого, еврейского и французского языков, арифметики, истории, географии, поэзии, риторики, математики, философии и богословия.

Все свершилось, как тогда и было принято: согласившись взять в жены Марию Григорьевну, Михаил Дмитриевич получил и назначение на приход храма Преподобного Сергия в селе Горы, который полагался за священнической дочерью в качестве обеспечения ее будущности, вроде приданого.

В клировой ведомости 1844 года указано, что у супругов Знаменских за прошедшие девять лет их супружества родилось четверо детей: Елизавета, Мария, Александр и Сергий32. Теща его, вдовая Прасковья Лукинична, числилась сиротствующей и жила «на пропитании зятя».

Дьякон Петр Холмогоров появился на приходе годом позже настоятеля Михаила Знаменского, и так же, как он, учился в Вифанской духовной семинарии. Но, в отличие от отца Михаила, Холмогоров курса не закончил, а выйдя из среднего отделения, принял дьяконский сан. Он женился на Параскеве Сергеевне и по- лучил назначение на штатное место при Сергиевском храме. У них родились сыновья – Николай, Петр и Василий.

Дьячком на Сергиевском приходе стал Михаил Васильевич Нежданов, который прежде служил в Васильевской церкви села Якшино, куда он был определен дьячком еще в 1818 году, когда вышел из низшего грамматического класса Коломенского училища. Женат Михаил Надеждин был на Ирине Поликарповне. Старший сын этой четы, Сергий Архангельский, учился в высшем отделении Коломенского духовного училища на содержании отца. Младший Матвей был еще мал и жил дома при родителях, так же, как и их сестра Анастасия.

Пономарь Петр Иванович Некрасов, как и все остальные члены причта, появился примерно в одно с ними время. Дьячковский сын, он учился в Коломенском духовном училище, но вышел из низшего отделения в 1837 году, когда появилась вакансия при Покровской церкви в селе Никулино Бронницкой округи. Оттуда он был переведен в село Троицкое-Зотово и лишь потом попал на приход Сергиевской церкви села Горы Коломенского уезда.

Перенос старой церкви

После построения в селе Горы новой каменной церкви в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы остался на своем месте старый деревянный храм, и надо было решать, что с ним делать. Так просто бросать еще крепкое деревянное строение было тогда не принято, а тут и случай подходящий подвернулся – 1846 году в Каширском уезде Тульской губернии, в селе Богатищево, затеяли строить новую деревянную церковь. Деньги на постройку посулил местный помещик, отставной майор Иван Петрович Стулов. Наведя справки, богатищевский храмоздатель узнал, что в селе Горы Коломенского уезда уже пятый год здание деревянной церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, после построения нового каменного приходского храма, стоит праздным. Оно еще было довольно крепкое и совершенно целое, за исключением разве что сгнившего и упавшего карниза да кое-каких небольших поломок, неизбежных в стоящем незанятым деревянном здании. Нашелся и делец, который устроил все дело – старостой Введенской церкви состоял тогда зажиточный мужик Егор Иванович Карякин, а брат его, каширский купец Гаврила Иванович Карякин, сговорился с майором Стуловым, что внесет за здание деревянной церкви 300 рублей серебром, с тем, чтобы помещик потом с ним рассчитался. С братом же он условился, что покуда от Стулова не будет дано ему денег, церкви в Богатищево не отдавать. Со своим взносом майор не спешил, но дело было не только в уплате денег. Следовало еще получить разрешение на перенос здания из Гор в Богатищево, а такие дела скоро не делаются. Покуда по инстанциям ходили бумаги да прошения (надо учитывать, что Каширский уезд относился к Тульской епархии, а Горы принадлежали епархии Московской), не имея терпения, майор Стулов не стал дожидаться решения духовных властей. За свой счет он купил лес и другие потребные материалы, из которых в Богатищево построили новую церковь. После того как церковь в Богатищево была возведена, интерес Стулова к старой церкви в Горах погас. А вскоре после этого он умер.

До 1851 года дело это находилось без всякого решения, покуда не нашелся еще один по- купатель. И какой! Интерес проявил сам Яков Яковлевич Ермаков – первейший на весь Коломенский уезд богатей-миллионер. Происходил он из семейства крепостных, принадлежавшего графам Шереметевым. Братья Ермаковы, будучи крепостными, смогли организовать несколько текстильных фабрик, которые принесли им миллионы. Они сумели выкупиться на волю всей семьей только в 1838 году, внеся за себя огромные деньги. Сыновья Якова Яковлевича отправились в Москву, где основали новые текстильные фабрики, поведя дело еще шире. Отец же остался на жительство в уезде, при старой фабрике.

В Горской волости у Ермаковых были давние связи со всеми деловыми людьми – большая часть крестьян, живших в этих местах, были «мастерками»: они брали от Ермаковых пряжу и ткали дома грубый миткаль на ручных станках, как это тогда называлось, «в светелке». Свою ткань они сдавали на фабрику, где из нее вырабатывали цветной ситец, получая за это «живые деньги», что было весьма ценно для мужичков, живших большей частью натуральным хозяйством.

Богатство и связи Ермаковых делали их практически всемогущими, но к их чести надо сказать, что при всех издержках поведения и поступков, неизбежных для предпринимателей, занимающихся фабричным промыслом, эти люди прославились как невероятно щедрые и внимательные благотворители. Они всегда помнили, «из каковских» они сами недавно вышли, и не оставляли родные места своими милостями. Например, Яков Яковлевич Ермаков озаботился состоянием церквей в селе Аксиньино и Софроново, соседних с его поместьем близ Мещерино, где располагалась штаб-квартира фабрикантов. На поправку обоих храмов он выделил по 18 тысяч рублей. Когда из Гор ему дали знать о том, что откупленная уже у общины церковь в Богатищево отправлена не была, так как там она уже не потребовалась, фабрикант-филантроп решил приобрести старую церковь, чтобы перенести ее в Аксиньино.

Сговорившись с Карякиными, Ермаков послал людей, чтобы те начали разбирать стены пустующего храма, но тут в консисторию подал прошение другой помещик села Богатищево, сосед Стулова, титулярный советник Николай Александрович Хмыров. Он указывал, что церковь была куплена еще в 1846 году за 300 рублей серебром, но до сих пор не отдана, и решение по ней не принято, а между тем ее уже разбирают, чтобы куда-то отвезти34.

Для дачи объяснений 5 июня 1851 года консистория вызвала благочинного, священника Преображенской церкви села Бояркино иерея Амвросия Уварова, но тот сообщил, что «по причине болезни головы» явиться не может, обещая, что как только «от болезни облегчение получит», немедленно явится. Только 7 сентября отец Амвросий был в Москве и, будучи спрошен по делу, показал, что прихожане села Горы старую Введенскую церковь не отдали в село Богатищево, потому что храмоздатель церкви в том селе, помещик Стулов, не отдал должных за церковь денег. Вместо того, как объяснил благочинному церковный староста, не дождавшись разрешения по сему случаю от начальства, помещик Стулов купил лесу и построил в упомянутом селе Богатищево деревянную церковь. По этой причине церковь Введения и осталась за купцом Карякиным, который имел намерение после сего обратить ее в собственное употребление на обжиг кирпича.

После этого объяснения благочинному накрепко было приказано не передавать деревянной церкви, ставшей предметом разбирательства, не иначе как с разрешения его высокопреосвященства, о чем отцу Амвросию следовало «накрепко» объявить священнику, причетникам и церковному старосте.

Со своей стороны с прошением к митрополиту Филарету обратился и номинальный владелец здания упраздненной церкви купец Гаврила Карякин, который 11 сентября 1851 года писал: «В 1846 году куплена мною Коломенской округи в селе Горах деревянная церковь за 300 рублейсеребром на храм в селе Богатищево Тульской губернии по просьбе тамошнего храмоздателя помещика Стулова, который, не дождавшись распоряжения по сему случаю от начальства, от при- нятия оной отказался и, купив лесу, построил в Богатищево деревянную церковь. В настоящее время потомственный почетный гражданин Яков Яковлевич Ермаков получает у меня означенную церковь в селе Горы для перенесения оной в село Аксиньино в Коломенском уезде, так как в оном селе церковь пришла в совершенную ветхость.

Посему, прибегая к архипастырским стопам Вашего Высокопреосвященства, всемилостивейшего Вашего испрашиваю распоряжения на продажу означенной деревянной церкви почетному гражданину Ермакову для перенесения в село Аксиньино, на что и осмеливаюсь ожидать милостивого Вашего Высокопреосвященства резолюции. Сентября 1851 года каширский купец Гавриил Иванов Карякин руку приложил».

Месяцем позже подал прошение и сам Яков Яковлевич Ермаков: «Коломенского уезда в селе Аксиньино Никольская церковь здания деревянного пришла в ветхость. Прихожане оного села, движимые усердием к храму Божию, возымели желание построить новый храм. Принимая со своей стороны с искренним чувством христианина в сем бого- угодном деле участие, обязуюсь собственным иждивением приобрести для сей цели здание деревянной церкви, которая находится в селе Горы Коломенского уезда и вообще принимаю на свою ответственность попечение о построении новой церкви в селе Аксиньино.

Между тем беру смелость объяснить, что означенная церковь в селе Горы находится в совершенной твердости и может быть с удобством перенесена из села Горы в село Аксиньино. Здание сей церкви, которая однопрестольная, с иконостасом и некоторой частью в нем икон, в 1846 году куплена была каширским купцом Гавриилом Ивановичем Карякиным за 300 рублей серебром для построения церкви в селе Богатищево Тульской губернии. Но так как помещик сего села господин Стулов построил уже новую церковь, то в настоящее время купец Карякин предлагает мне приобрести означенную церковь для перенесения оной в село Аксиньино.

Посему всепокорнейшее прошу Ваше Высокопреосвященство многомилостивейшего отца и архипастыря распоряжения перенести означенную церковь с иконостасом из села Горы в село Аксиньино для поставления оной церкви на место пришедшей в ветхость. О сем прошу учинить Вашу милостивейшую резолюцию».

К этому прошению был приложен приговор сельского общества села Аксиньино: «1851 года сентября 8-го дня, мы, нижеподписавшиеся Московской губернии Коломенского уезда Федосьинской волости Голочеловского сельского общества государственные крестьяне села Аксиньино, быв сего числа на сельском сходе, имели суждение о непрочности нашей церкви во имя Святителя Николая Чудотворца, так как она деревянная и ветхая стенами… Дабы она куда-нибудь не была приписана к другой церкви, к которой во время разлива рек невозможно будет пробраться, во избежание сего неудобства и затруднительности, решаемся приступить к постройке новой церкви, будучи к тому побуждены надеждою в том деле способствовать соседом нашим, первой гильдии купцом Яковом Яковлевичем Ермако- вым, имеющим жительство в недальнем от нас расстоянии, в селе Мещерино Коломенского же уезда, который желает быть ревностным попечителем при постройке деревянной церкви при нашем селе на собственные свои деньги. Мы же обя- зуемся доставить на своих подводах без остановки все материалы… [для] постройки церкви. Почему мы всепокорнейше просим духовное высшее начальство о постройке означенной церкви сделать со своей стороны надлежащие распоряжения».

По справке Московской духовной консистории, согласно клировой ведомости за 1849 год, Коломенской округи Никольская церковь села Аксиньино была построена в 1779 году тщанием прихожан. Она деревянная, с таковою же ко- локольней, частью ветха стенами. Престол в ней один, утвари достаточно. Причта положено по штату: священник, дьячок и пономарь. Дома священника и дьячка деревянные, собственные. У пономаря своего дома нет. Причту положен с 1831 года постоянный оклад в 300 рублей, получаемый из Коломенского уездного казначейства. На приходе 58 дворов, в них 207 мужчин и 217 женщин.

При рассмотрении дела в Коломенском духовном правлении установлено, что помещик Хмыров никаких доказательств намерения умершего храмоздателя помещика Стулова купить церковь и перенести ее в село Богатищево не привел. Из документов же видно, что деньги в сумме 300 рублей серебром внес по просьбе покойного Стулова каширский купец Карякин, который при отдаче денег просил не отдавать церкви Стулову до той поры, пока тот не рассчитается с ним, удовлетворив суммой в 300 рублей серебром. Помещик же Стулов не только не отдал купцу Карякину денег, но и отказался от взноса оных и от получения церкви, вознамерившись построить в Богатищево новую церковь, из купленного за свой счет материала.

После выяснения всех этих обстоятельств на заседании Коломенского духовного правления постановили учинить следующее: «Помещику Хмырову в бездоказательности его об отдаче в село Богатищево из села Гор церкви отказать, о чем объявить через Каширский земский суд. Церковь сию оставить за каширским купцом Карякиным, внесшим за оную деньги, с тем, чтобы на предполагаемое им употребление оной испрошено было предварительное разрешение епархиального начальства».

По рассмотрении дела в Московской консистории 21 марта 1852 года было принято следующее постановление:

«1). Поскольку обстоятельства дела показывают, что покупал здание церкви не господин Стулов, а купец Карякин и что деньги за оное внес не Стулов, а Карякин, то ему учинить следующее:

а) помещику села Богатищево господину Хмырову, буде он иметь доказательства того, что господин Стулов действительно отдал купцу Карякину за здание церковное 300 рублей серебром, предоставить право по сему предмету ве- даться с Карякиным35, как положено по закону.

б) здание деревянной церкви в селе Горы считать принадлежавшим купцу Карякину, так как он отдал за него деньги.

в) решение сие объявить господину Хмырову и купцу Карякину через Каширский земский суд.

2). Поскольку церковь в селе Аксиньино пришла в ветхость, что значится и по клировой ведомости, вместо оной потомственный почетный гражданин Ермаков желает перенести из села Горы деревянную церковь, купив оную у купца Карякина. Как покупку, так и переноску церкви к устроению нового здания в селе Аксиньино принимает он, Ермаков, на свое попечение. Продажу здания церкви Ермакову просит разрешить и купец Карякин.

Церковь в селе Горы, по свидетельству благочинного, находится в твердости. Прихожане села Аксиньино выдали потомственному почетному гражданину Ермакову согласие на перенесение церкви своим мирским приговором. Посему, на основании 50-й статьи Устава Духовной консистории, потомственному почетному гражданину Ермакову иждивением его приобрести от купца Карякина здание деревянной церкви в селе Горы и перенести ее в село Аксиньино с подобающим устройством на месте дозволить. С тем, однако же, чтобы:

1. Устройство церкви было произведено под наблюдением местного благочинного и опытного архитектора, имеющих право на вольную практику, притом в месте добром и приличном, в законном расстоянии от жилья и всякого строения.

2. Чтобы здание церкви, по подобию прочих церквей, обращено было алтарем на восток.

3. Чтобы храмоздатель потомственный почетный гражданин Ермаков о наименовании церкви подал особое прошение к его Высокопреосвященству, а по совершении устроения церкви просить благочинного об освящении церкви и всех предметов, принадлежащих для богослужения.

4. Если признано будет удобным сделать какое-нибудь употребление ныне существующей ветхой деревянной церкви в селе Аксиньино, о том просить разрешения епархиального начальства».

Благочинный округи, села Мещерино Богородице-Рождественской церкви иерей Симон Тихомиров просил епархиальное начальство разрешить использовать остатки старого здания Никольской церкви в селе Аксиньино для ремонта ветхостей перевезенной из села Горы деревянной церкви и для построения новой колокольни, остаток же употребить на обжиг кирпича и извести, которые пойдут на сооружение фундамента.

В Аксиньино Ермаков пожелал поставить перевезенную из села Горы церковь на том же погосте, но на другом месте, оставив старую ветхую Никольскую церковь на прежнем месте. После некоторой конфронтации с местным благочинным разрешение на возведение церкви на том месте было получено. Остальное было уже делом чисто техническим – разобрать, перевезти, снова собрать и привести в благопристойный вид было нетрудно, коли все это оплачивалось из капитала, выданного Ермаковым.

На новом месте перевезенная из Гор деревянная церковь простояла относительно недол- го – в 1865 году там затеяли построение нового каменного трехпрестольного храма, который освятили в 1874 году. После возведения этой церкви надобность в старой постройке исчезла совсем, и о судьбе ее толком ничего не известно. Надо думать, что продать ее во второй раз и снова куда-то перевезти было бы весьма затруднительно. Скорее всего, старую постройку использовали, как это было принято по обычаю того времени, пустив на дрова для обжига кир- пича или извести, а может, для печи, в которой пекли просфоры. Любопытен также и факт, подтверждающий связь Аксиньино с Озерским благочинием: по некоторым данным, приводимым в опубликованных документах, новый трехпрестольный храм в Аксиньино проектировал архитектор Грудзин, который расстраивал Всехсвятскую церковь в Озерах.

Новый виток противостояния двух причтов
После кардинальных перемен с приходскими храмами и приходом новых настоятелей на какое-то время между двумя православными общинами Горской волости конфликты практически прекратились.  Но уже в середине 1850-х годов назрел и разразился конфликт, следы которого видны в нескольких делах, ходивших по разным инстанциям. На сей раз столкнулись интересы двух настоятелей, которых поддерживали два родственных клана. Подогревали этот конфликт амбиции местных капиталистов, замешанные на столь давних счетах, что истоки их мало кто помнил.

По версии, изложенной в прошении настоятеля Введенского храма отца Андрея Невского, все в селе было тихо-спокойно, покуда не сделали благочинным священника Воскресенской церкви села Васильевское отца Михаила Спасского. К тому времени настоятелем Сергиевской церкви в селе Горы был отец Иоанн Агибалов, который приходился отцу Михаилу шурином. Первое время, приняв приход, отец Иоанн вел себя, как и подобает православному пастырю, и был он даже получше многих прочих. Например, ему в большую заслугу ставили то, что он, сумев найти общий язык с местными зажиточными селянами, на их пожертвования обновил иконостасы в Сергиевском храме. Старые иконы были поновлены и украшены серебряными ризами. В двух приделах были устроены новые иконостасы, крытые золотом, с новыми иконами лучшей живописи. Служил отец Иоанн регулярно, требы исполнял неукоснительно. Собственно, из-за этого и начались у него неприятности с настоятелем Введенского прихода отцом Андреем.

Люди с прихода Введенского храма обращались к батюшке Иоанну чаще в таких случаях, когда опасались подходить к приходскому свя- щеннику. Причины тому были разные. Судя по тем сведениям, которые имеются в нашем распоряжении, отец Андрей был «законником», то есть строго придерживался предписаний начальства и статей уставов, а отец Иоанн был склонен, так сказать, «смотреть сквозь пальцы на многие условности».

Взаимные претензии копились-копились, покуда осенью 1858 года не разразился скандал, не сверкнули молнии обвинений. Взялся отец Андрей за перо да и составил прошение на имя митрополита Московского и Коломенского Филарета, на первых листах перечислив все копившиеся обиды: «Священник Иоанн Андреев Агибалов излишне вмешивается в дела моего прихода и самонадеянно позволяет себе… препятствовать отправлению треб и обязанностей по моему приходу – таких, которые прямо принадлежит мне с моим причтом. Между тем таковые действия священника Агибалова ссорят прихожан к соблазну и похулению священства, подрывают доверие ко мне и моему причту, разрушают взаимную между нами и нашим приходом любовь и поселяют в приходе нашем вражду против нас и строптивость. Кроме того, своими вмешательствами в дела нашего прихода священник Агибалов лишает наш причт законных доходов».

В мае того же года в Введенском приходе готовилась свадьба штабс-капитана Петра Андреевича Айдарова, уроженца сельца Бабурино, который, выйдя в отставку, решил поселиться на родине. Невеста его была также из Бабурино, и обе семьи, владея недвижимостью в Горской волости, числились в приходе Введенской церкви, поэтому и венчаться пара предполагала в этом храме. День венчания родня жениха и невесты назначили на 8 июня, и за неделю до этой даты, 1 июня, Петр Андреевич приехал в Горы, чтобы обо всем договориться с батюшкой. Как назло, в тот самый день отец Андрей с заболевшей супругой поехал к родне в Белые Колодези, а тем временем «сергиевский священник Иоанн Андреевич Агибалов, воспользовавшись моим отсутствием для собственной выгоды, недобросовестно присвоил себе совершение брака. Для того и дело ускорил при составлении брачного обыска, и поручительства под этим обыском.

Возвратившись домой 6 июня, я узнал о сем лично от священника Иоанна Агибалова, и на мое возражение против его действий он объяснил мне, что имеет на этот счет предписание местного благочинного, само дело со свадьбой уже закончено и переделать ничего уже нельзя. Таковые действия священника Агибалова причинили мне немало огорчения. Тем более был подан прихожанам повод к соблазну и сарказму над нами».

В августе священник Иоанн был приглашен крестить незаконнорожденную дочь солдатки Екатерины Мухиной из деревни Марково, которая была прихожанкой Введенской церкви. В этот раз действовал он строго по закону: отец Андрей убыл в Коломну для произнесения проповеди в соборе.

По установленному правилу соседский священник замещал убывшего, и на этом основании настоятель отец Иоанн крестил младенца с причтом Введенской церкви, после чего причетники и внесли соответствующие записи в метрические книги Введенской церкви. Все было сделано, как говорится, комар носу не подточит. Однако по прошествии времени до приходского священника дошли сведения, что у Мухиной младенчик куда-то подевался, что нету его у мамаши. Когда отец Андрей приступил к Екатерине Мухиной с расспросами о ребеночке, та сказала ему, что отдала прижитую девочку в Московский воспитательный дом. На это священник возразил, что без метрического свидетельства ребенка в Воспитательный дом не приняли бы, а Мухина не просила у него этой выписки из книг. И услышал он в ответ, что отец Иоанн написал ей метрическое свидетельство, с которым младенца и приняли в Воспитательный дом.

«Сие последнее обстоятельство, – писал отец Андрей, адресуясь митрополиту Филарету, – привело меня к убеждению, что священник Агибалов по самонадеянности и желанию вмешиваться в дела моего прихода не упускает к тому ни одного случая. Хотя священник Агибалов и крестил у солдатки Мухиной младенца, но не имел никакого права от своего лица, без знания моего и моего причта, выдать моей прихожанке метрическое свидетельство. Тем более что подобные свидетельства всегда выдаются с рукоприкладством всего причта».

Но все это были цветочки, а ягодки скандальной истории вызрели в сентябре, когда преставилась прихожанка Введенской церкви Анна Сидоровна Крюкова. Она уже давно болела и, наставляемая отцом Андреем, несколько раз за время болезни исповедовалась и причащалась. В эти дни она посулила завещать Введенской церкви 150 рублей серебром и просила похоронить ее на старом кладбище села в «семейной могиле Крюковых». В принципе в этой просьбе не было ничего особенного – в Горах считалось почему-то престижным хоронить покойников именно на старом кладбище «среди своих». На новом кладбище погребали всех, а на старом тех, кто имел особые заслуги.

Как писал потом в своем прошении Крюков: «После поступления отца Андрея на приход 1 декабря 1849 года уже 19 декабря на старом кладбище хоронили младенца Василия из дома крестьянина Григория Пономарева. Это было сделано в знак уважения того, что Пономарев принимал участие в строительстве каменного храма, пожертвовав на 300 рублей кирпича и дав 100 рублей на приобретение нового колокола.

Снова хоронили на старом кладбище 24 апреля 1851 года, когда предали земле тело умершей вдовы Прасковьи Андреевны Воиновой, в знак уважения того, что супруг покойницы пожертвовал на строительство каменной церкви 10 тысяч рублей ассигнациями. В июне того же года, 13 числа, схоронили на старом кладбище младенца Александра Пономарева, а 13 сентября погребли там же внучку церков- ного старосты, дочь Ивана Егоровича Карякина, Елизавету, отец которой дал на постройку церкви 50 рублей. В 1853 году июня 3-го дня схоронили на старом кладбище Александру, дочь крестьянина Тимофея Осипова из села Варищи, давшего на колокол 100 рублей ассигнациями. Сам же Гаврила Крюков 5 декабря 1853 года схоронил в родовой могиле свою внучку Александру, пожертвовав 5 рублей серебром в пользу церкви. В конце того же месяца, 27 декабря, схоронили на старом кладбище вдову Марью Матвееву из деревни Марково, дочь которой дала на покупку колокола 600 рублей ассигнациями.

В январе 1855 года схоронили на старом кладбище другую жительницу Марково, тоже вдову, Марью Матвееву, сын которой, живя в Петербурге, на похоронах не был, но прислал напрестольный серебряно-позлащенный крест стоимостью 60 рублей серебром и 43 рубля ассигнациями, “назначенными на колокол”.

11 мая на старом кладбище хоронили внучку церковного старосты, а на следующий год, 11 января, его же невестку, тогда в церковную кассу было внесено 25 рублей на колокол и 10 рублей на поминовение.

В мае 1857 года на старом кладбище схоронили дворянку Аграфену Телегину из сельца Бабурино, и зять ее, штабс-капитан Филиппов, внес пожертвование – 5 рублей серебром. Пя- тью днями позже – 24 мая – на том же кладби- ще хоронили жену старосты Евдокию Степа- новну. Разрешение было дано в уважение того, что муж ее при построении церкви купил на 100 рублей 600 штук белого камня и доставил его за свой счет из Белых Колодезей. Месяцем позже староста схоронил своего внука Владимира, пожертвовав 3 рубля серебром».

Поиск средств

Одержав победу над своими недоброже- лателями, настоятель Введенского храма села Горы развил бурную деятельность, стремясь открыть новые источники дополнительного финансирования причта. К этому его подвигала отнюдь не жадность, а нужда, вернее же ска- зать, постоянная угроза бедности, грозившая сельским священно- и церковнослужителям, которые точно так же, как и их прихожане, зависели от урожаев, скачков цен на товары обихода, своеволия начальства разного уровня. Понятное дело, каждому хотелось иметь некое доходное предприятие, которое не зависело бы от капризов природы и других субъективных факторов. Умный человек всегда может подыскать что-нибудь подходящее для извлечения выгоды, тем более деньги валялись буквально под ногами, можно сказать, были зарыты в земле, которая приносила так мало выгоды из-за свой малой плодородности и неудобства для обработки.

Внимание отца Андрея Невского привлек овраг Шатры, который проходил по церковной земле, практически сводя на нет всю ее ценность. Известное дело – в овраге сельским хозяйством заниматься совершенно невозможно. Числясь в «церковной земельной пропорции», никакого дохода эта земля не приносила, пока отец Андрей не разглядел сокрытых в ней перспектив. Надоумил кто батюшку или он сам додумался, только вознамерился иерей Введенского прихода организовать в Шатрах добычу камня известняка для продажи.

В январе 1861 года свой проект он изложил в прошении, адресованном, как это положено, митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету. Отец Андрей добивался резолюции, разрешающей начать работы, чтобы продавать до 30 квадратных саженей камня, употребляя доход в пользу причта. Однако в апреле через Коломенское духовное правление от консистории пришел неблагоприятный ответ. По справкам, наведенным консисторией, цена на камень, добываемый в окрестностях села Горы, колебалась от 15 до 20 копеек за квадратную сажень. Поэтому при продаже 30 квадратных саженей выручить удастся самое большее 6 рублей серебром, что было незначительным. А при добыче камня земля, пригодная под пашню, попортится. Поэтому, получив немного денег, нынешний причт оставит тем священнослужителям, которые придут позже них, изрытую землю, испорченную и непригодную к обработке. В то же время, как писали в отказной бумаге, «на приходе Введенской церкви числится 892 души мужеска и 1082 души женска пола», что приход большой и богатый, можно прожить и без столь сомнительного дела, как добывание дешевого камня.

После этой отповеди отец Андрей Невский взял паузу и не беспокоил епархиальное начальство месяца четыре, и только в сентябре того же 1861 года он подал повторное прошение.

Писал он, что решение об отказе в его просьбе было принято, основываясь на не совсем верных расчетах: «Дешево камень оценили не мы, а наши прихожане. В наших местах берега реки Оки на 50 верст изобилуют камнем. Его залежи имеются и в дачах наших при- хожан. Там они добывают его без всякой платы, а торговых каменоломен поблизости не имеет- ся. Потому крестьяне и не могут судить о под- линном качестве и цене камня. Между тем мы имеем в виду продавать оный камень по 75 копеек за квадратную сажень без обработки. Если же камень окажется хорошего качества, цена на него может еще подняться, потому что модно будет продавать формовой камень в аршин длины, 6 вершков ширины и 3 вершка толщины, назначая цену по 3 копейки за штуку.

Покупатели также находятся. Близ оврага Шатры на крестьянских землях недавно устроены два кирпичных завода – один в 100 саженях от края оврага, другой в полуверсте. На этих заводах при обжиге кирпича, для получения извести, ежегодно требуется 30 квадратных саженей камня. Хозяева заводов считают выгодным приобретать этот камень поблизости, платя по 75 копеек серебром за квадратную сажень. Кроме того, священник и прихожане села Бояркино имеют намерение заблаговременно заготовить камень для сооружения церковной ограды, платя уже названную выше цену».

Писал он также о том, что в 26 верстах от села, подле Коломны, идет строительство линии железной дороги и мостов через Москву-реку и Оку, куда уходит весь камень, добываемый издавна в каменоломнях при селе Протопопов, а, стало быть, образуется потребность в его до- полнительных поставках.

По расчетам отца Андрея выходило, что торговля добытым в Шатрах камнем должна была приносить не менее 30 рублей серебром, которые предполагалось употребить на поддержку причта, которому приходилось совсем непросто во времена «все возрастающей до- роговизны жизненных предметов». В особенности же тяжело было содержать детей, обучающихся в городских училищах. Не учиться, как это получалось еще у их дедов, мальчики уже не могли – иначе не было никакой возможности пробиться в жизни. Но расходы, которые при этом приходилось нести сельским батюшкам и их причетникам, ставили подчас их семьи на грань полного разорения. Если сыновей было несколько, то «училищная каторга» обременяла семьи лет по десять и более. Поэтому было бы весьма заманчиво получать 30 рублей серебром от «гористой земли, которая доставляет нам весьма малое пособие», как охарактеризовал отец Андрей земельное угодье, принадлежавшее церкви подле оврага Шатры.

Этот овраг рассекал церковную земельную дачу от севера к югу. В откосах и на дне оврага на протяжении 100 саженей камень выходил близко к поверхности. С восточной стороны оврага разработки камня предполагалось вести в удалении от 30 до 80 саженей от края ов- рага, а с западной стороны отступая на 20-30 саженей. Эти участки относятся к категории «неудобной земли». Основной участок добычи намечен с восточной стороны. Рыть будут не вширь, а вглубь, и потому значительной поверхности земли не испортят, «пашня с обеих сторон оврага останется неприкосновенна». Просил же отец Андрей разрешения добывать и продавать камень «в виде опыта, на несколько лет». Подписали прошение священника Андрея Невского дьякон Алексей Смирнов, дьячок Василий Всехсвятский и пономарь Иван Орлов.

По этому прошению консистория стала на- водить справки, запросив прежде всего благочинного, священника села Васильевское иерея Михаила Спасского. Как мы помним, этот батюшка в недавних временах перед тем был замешан в истории, окончившейся переводом его шурина с Сергиевского прихода села Горы в Звенигородский уезд, а потому нельзя сказать, что он был горячим сторонником какого-либо начинания отца Андрея Невского. Впрочем, и отрицать очевидное он не стал.

Адресуясь к клировой ведомости 1857 года, отец Михаил Спасский сообщал, что действительно овраг Шатры находится на церковной земле. Из 30 десятин «церковной пропорции» 5 десятин указаны «находящимися под оврагом» и охарактеризованы как «не приносящие никакой пользы». Подтверждал он и наличие камня в откосах оврага. Камень тот булыжник, годный для бутовки и строения фундаментов. Земля эта бросовая, неудобная к обработке, с 1840 года никак не используемая, а потому, добывая камень из нее, убытку нанести никому невозможно. Лишь говоря о цене за камень, отец благочинный был не столь оптимистичен, как отец Андрей, называя цены от 13 до 20 копеек за квадратную сажень.

Основываясь на этих справках, консистория 26 ноября 1861 года своим постановлением дозволила причту Введенского храма добывать не более 30 квадратных саженей камня в овраге Шатры для выработки извести. Сортового же камня разрешили добывать, «сколько потребуется для новой ограды церкви села Бояркино». Доходы, полученные от этих операций, причту дозволялось разделить между собой. Особо указывалось о наблюдении за тем, чтобы не была повреждена пашня. Добывать и продавать камень дозволялось три года, с обязательным «особым и подробным объяснением последствий продажи камня».

Эксперимент с добычей камня, затеянный отцом Андреем, имел успех. Это явно видно из документов более позднего времени, которые затрагивают вопросы о сдаче в аренду участков церковной земли в районе Шатров. Дела эти относятся к 1897 и 1899 годам, и речь в них идет о добыче глины для кирпичного завода, принадлежащего крестьянину Горбунову. Судя по архивным делам40, первый контракт об аренде участка для добычи глины в районе оврага Шатры был заключен с причтом Сергиевской церкви в 1884 году сроком на 12 лет. В 1896 году договор был перезаключен.

При заключении условия владелец кирпичного завода Яков Абрамович Горбунов среди прочих пунктов контракта обязывался к следующему: «Рыть глину для производства кирпича, я, Горбунов, обязан только в вышепоказанном пространстве арендуемой мною церковной земли, но никак не далее этого пространства в овраге Шатры длиной 905 саженей и шириной 55 саженей. Дорогу на арендуемой мною земле, ведущую к каменоломне Введенской церкви причта, застраивать никак не должен». То есть заложенная в 1861 году «в виде опыта» каменоломня существовала в 1899 году на постоянной основе, коли к ней была пробита специальная дор га, застраивать которую было нельзя.

sergievskij-xram-gory-1Новые родственные связи

То, что и причт Сергиевской церкви пустился в коммерческие обороты, продавая права предпринимателям, производящим строительные материалы, ничуть не обостряло ситуацию в отношениях двух причтов в одном селе. В очередной раз «замирение» произошло по родственному принципу. Можно сказать, что окончательную победу одержал клан семьи Невских, члены которого стали священниками не только в нескольких окрестных селах, но и в самом селе Горы, прекратив тем самым противостояния священства двух приходов.

Подробности жизненных перипетий приходской жизни можно разглядеть даже и в суховатых строках ведомостей и отчетностей, сохранившихся по сей день. Так, помянутая отцом Андреем в деле о вмешательстве в жизнь его прихода отца Иоанна Агибалова болезнь супруги была весьма серьезна. Отец Андрей часто отлучался из Гор, возя болящую в Белые Колодези. Матушка попадья, родив отцу Андрею нескольких сыновей и дочерей, так и не сумела оправиться от телесных скорбей и в 1864 году умерла, оставив супруга безутешным вдовцом.

Добрый пастырь, рачительный хозяин и заботливый отец, батюшка Андрей Невский выбивался из сил, пытаясь дать детям лучшее образование. Свидетельством этого, как мы видели, была попытка наладить торговлю строительным камнем, добывавшимся в земле оврага, проходившего по церковной земле. Затея эта удалась, и сыновья получили возможность сами стать священникам, но прежде нужно было позаботиться о судьбе дочери.

Самым верным приданым для сельской поповны было место ее отца, и в 1876 году Андрей Георгиевич Невский решает для устройства будущего дочери уступить свой приход тому, кто к ней посватается. В зятья приняли выпускника Владимирской духовной семинарии Александра Семеновича Фигуровского, которому в ту пору исполнилось 28 лет. В семинарии он обучался «чтению Священного

Писания, догматическому, нравственному и основному богословию, истории Церкви, литургике, гомилетике, практическому руководству для пастырей, логике, психологии, обзору философских учений, словесности, всеобщей истории, русской гражданской истории, ма- тематике, физике, педагогике, дидактике, а также и языкам: латинскому, греческому и немецкому». Александр Фигуровский окончил курс с аттестатом второго разряда в 1873 году и по приглашению Московской земской управы занял должность учителя и законоучителя в школе при Коломенском Старо-Голутвине монастыре. Тремя годами позже состоялось знакомство Александра Семеновича с Александрой Андреевной. Женившись и приняв сан, иерей Александр Фигуровский принял у своего тестя приход Введенской церкви села Горы и с честью продолжил его дело. Он стал учителем в двух начальных школах села, мужской и женской, и сумел уговорить зажиточного селянина построить для земского училища каменное здание, обошедшееся в 20 тысяч рублей. За это старание отец Александр был награжден набедренником, а в 1891 году фиолетовой скуфьей.

В заметках, посвященных Введенскому приходу, опубликованных в книге отца Олега Пэнэжко «Храмы Коломенского, Озерского и Луховицкого районов», говорится о том, что при Введенском храме с 1886 года служил Михаил Васильевич Троицкий, переведенный из села Подберезовики. Это можно было бы счесть ошибкой, но в воспоминаниях старожилов его имя упомянуто при описании местного земского училища. Их в селе было два – мужское и женское. Оба открыты в 1861 году Палатой государственных имуществ, а в 1867 году их передали в ведомство земства. Сохранились воспоминания бывшей ученицы этой школы, дочери дьякона Введенской церкви Иоанна Атопова, Агриппины Ивановны Атоповой, которая потом 45 лет преподавала в начальных классах той же школы. Она вспоминала: «Я училась в горской школе с 1905 по 1908 год, В 1905 году, когда я поступила в 1-й класс, в нем обучалось 82 ученика. Заведующим школой был Смирнов Александр Григорьевич, учителями работали Покровский Николай Николаевич, Смирнова Ольга Алексеевна, Сахаров Николай Иванович. Законоучителя: Троицкий Михаил Васильевич, Невский Павел Андреевич, местный священник Александр Семенович Фигуровский». Также фамилия священника Михаила Троицкого упоминается в связи с его служением в Воскресенской церкви села Васильевское, но в более позднее время, уже перед Первой мировой войной.

В клировых ведомостях обеих горских церквей за 1899 год43 о священнике Михаиле Троицком нет никаких сведений, зато все остальные члены клира там упомянуты. Оставим этот вопрос с двумя священниками одного храма в разряде «пока еще не решенных загадок», сами же вновь вернемся к членам причта, о которых точно известно, что они в конце XIX века служили на приходе Введенского храма в селе Горы. Тем более что в кратких сведениях, почерпнутых из служебных формуляров, притаились не только подробности их биографий, но и отметки о важных этапах приходской жизни.

Так, в клировой ведомости 1899 года44 сказано о том, что в 1898 году трудами отца Александра Фигуровского Введенский храм был возобновлен на деньги, пожертвованные уроженкой села Горы, санкт-петербургской купчихой, потомственной почетной гражданкой Крюковой, которая и прежде не отказывала батюшке в его просьбах о вспомоществовании храму и приходу.

О семействе Фигуровских та же ведомость сообщает, что супруге иерея Александра, матушке Александре Андреевне, в 1899 году исполнилось 48 лет. Их старший сын Сергей перешел на пятый курс медицинского факультета Московского университета. Другой сын, Владимир, поступил на первый курс Московской духовной семинарии. Старшая из дочерей, Клавдия, вышла замуж за священника Александра Воскресенского, служившего в далеком сибирском селе Шарыново в Енисейской губернии, и уехала с мужем в Сибирь. Местное земское женское училище окончила Серафима, а Анна еще училась в нем. Средняя их сестра Анна в 1899 году перешла в 3-й класс Мариинского епархиального женского училища, где она содержалась за счет отца.

Дьяконом в причте Введенской церкви служил Иоанн Павлович Атопов, сын пономаря из Саратовской губернии. Он учился в Коломенском духовном училище, но по просьбе родителей в 1871 году вышел из третьего класса, поступив в служители Архиерейского дома в Москве на Саввиновском подворье. Митрополитом Московским и Коломенским Иннокентием он был рукоположен в сан дьякона 6 декабря 1886 года и определен на дьяконскую вакансию в Спасо-Бородинский женский монастырь. Оттуда 30 июня 1897 года Иоанн Атопов был переведен на дьяконскую вакансию к Введенской церкви села Горы Коломенского уезда. Женат он был на Варваре Семеновне, коей в 1899 году исполнилось 32 года. Их дочери тогда учились в Московском Филаретовском епархиальном женском училище на содержании отца – Мария во втором, а Елизавета в первом классе. Той самой Агриппине, которой еще предстояло стать учительницей начальных классов в школе села Горы, тогда, в 1899 году, исполнилось только три годика, а братцу ее Гавриилу был год от роду.

Псаломщиком же оставался еще многие годы Иван Алексеевич Орлов (тот самый, которого отец Андрей Невский отправлял к отцу Иоанну Агибалову). Он был сыном пономаря и когда-то учился в Коломенском духовном училище. Однако курса не окончил, выйдя из старшего класса и бросив учение в 1855 году ради места псаломщика при Введенской церкви в селе Горы, на которое и был определен 18 ноя- бря того же года. Годом позже, 21 декабря 1856 года, его посвятили в стихарь. Введенский пономарь был обременен большим семейством, в котором, помимо его супруги, Евдокии Ефимовны, были взрослые дети. Сын его Николай, уволенный из второго класса Коломенского духовного училища, в 1892 году был призван в армию, но по состоянию здоровья его комиссовали, и с той поры, вернувшись домой, он так и жил при отце с матерью. Также нездоров был и сын Алексей, который в ведомости записан «убогим» и отмечен как «живущий у отца». Еще в отчем доме оставалась дочь Александра, которой исполнилось уже 25 лет и, по меркам того времени, она засиделась «в невестах». Из всех сыновей «перешел на свои лепешки» только сын Михаил, который, уволившись из второго класса Коломенского духовного училища, добился места псаломщика при церкви села Ульянино в Бронницком уезде. Двух старших дочерей удалось выдать замуж – Екатерину за дьякона Аристова Погоста в Богородском уезде, а Анну за крестьянина из заокского села Сосновка Зарайского уезда.

По штату 1898 года при Введенском храме должно быть два псаломщика. На эту вторую вакансию определили Петра Васильевича Всехсвятского, сына дьячка того же прихода. Отец Петра Всехсвятского, дьячок Василий Матвеевич, вышел за штат в 1872 году, но сумел закрепить свое место за сыном, тогда учившимся в Коломенском духовном училище. По окончании курса Петр Всехсвятский занял место, оставленное родителем 7 февраля 1878 года, а 21 августа 1880 года его посвятили в стихарь. Он не был женат, но содержал большое семейство, состоявшее из отца Василия Матвеевича, матери Татьяны Михайловны, незамужних великовозрастных сестер Ольги, Марии да брата Ивана. Двое других его братьев, Василий и Порфирий, были псаломщиками – первый в селе Северском Бронницкого уезда, второй в селе Черкизово Коломенского уезда. Еще одна сестра псаломщика Петра Васильевича Всехсвятского, Александра, была замужем за псаломщиком.

Просфорницей на приходе была Мария Иосифовна Соколова, теща Михаила Орлова, сына приходского псаломщика – он занял место покойного супруга Марии Иосифовны в селе Ульянино, а тещеньку пристроил просфорницей на приход, где служил его отец. Вдовица была еще не стара годами, ей было только 38 лет.

Земельное владение церкви простиралось на 1759 квадратных саженей. Кроме того, в пользу церкви крестьянкой Параскевой Ан- тоновой из деревни Стребково были завещаны три участка земли, которыми также пользовался причт. Дома причта с надворными постройками, выстроенные на церковной земле, принадлежали церкви. В этом заключалась известная новизна положения. Прежде члены причта старались обзавестись собственными домами, но с течением времени, в связи со «все возрастающей дороговизной жизненных предметов», содержание домов становилось все обременительнее, к тому же появилась тенденция к частым переводам с места на место, когда дома приходилось продавать. Поэтому выгоднее стало продавать свои дома и владения в собственность церкви и жить там «на кварти-рах», не платя за жилье, оплачивая страховку и налоги на имущество из церковной кассы. Кроме домов причта, при Введенском храме была построена каменная сторожка.

К исходу XIX столетия к Сергиевской церкви были приписаны часовни в окрестных деревнях: деревянная – во имя Святителя Николая – в деревне Стребково, каменная – во имя Крестителя Господня Иоанна – в деревне Марково и деревянная часовня в деревне Варищи.

Отец Андрей Невский, уйдя с Введенского прихода, около года прослужил в Васильевской церкви села Якшино, оттуда перешел в село Никульское, где с 1877 по 1881 год служил в Николаевской церкви и исполнял обязанности благочинного. Потом, словно бы завершая круг, он вернулся обратно в Горы, став настоятелем Сергиевской церкви. Отец Андрей прослужил там до 1891 года, когда он передал приход своему сыну Павлу.

Дочь Александра Андреевна, как уже говорилось, вышла замуж за священника Александра Фигуровского, служившего в Введенской церкви села Горы. Сыновья Павел и Петр стали священниками: Павел Андреевич служил в Сергиевской церкви села Горы, а Петр Андреевич стал настоятелем Преображенской церкви села Бояркино. Еще один сын – Николай Андреевич – служил псаломщиком в Христо-Рождественской церкви села Верховлян Колыберевской волости Коломенского уезда. Только один из сыновей Андрея Георгиевича Невского, Михаил Андреевич, покинул духовное сословие, избрав военную службу – он достиг чина штабс-капитана в гренадерском Таврическом полку.

Сам же Андрей Георгиевич Невский, уйдя за штат, некоторое время служил в разных приходах, где требовался священник на замены. Так, с разрешения митрополита Московского и Коломенского Сергия (Ляпидевского) он восемь месяцев был помощником по приходу протоиерея Петра Кудрявцева при Вознесенской церкви у Серпуховских ворот. В 1897 году, с 4 марта по май месяц, исправлял священническую должность в Погосте Юрьевец. Потом отец Андрей поселился было в приюте для духовных лиц, устроенном в Москве при Покровской церкви в Красном Селе, но прожил там всего полгода – с октября 1898 по март 1899 года – и снова вернулся в Горы, в дом своего сына.

sergievskij-xram-gory-2На пороге больших событий

Замыкая круг рассказа, вернемся на Сергиевский приход, где служил Павел Андреевич Невский и доживал свой век его отец, Андрей Георгиевич. Обратившись к клировой ведомости 1899 года45, мы видим все тот же храм, каменный, двухэтажный. Но теперь при нем уже имелась каменная, крытая железом церковная сторожка и деревянный сарай, выстроенный на церковной земле. На приходе храма, в деревне Каменка, была возведена деревянная, на каменном фундаменте, крытая железом церковно-приходская школа 20 на 12 аршин. При школе был деревянный сарай из «развала», крытый тесом, размером 12 на 8 аршин. Эту школу построили старанием отца Павла Невского, сумевшего собрать от разных жертвователей 2072 рубля, из коих 1000 рублей дала потомственная почетная гражданка Параскева Михайловна Крюкова, уроженка Каменки, проживающая в Санкт-Петербурге. Из церковных сумм на эту школу потратили 300 рублей. Помимо этих трат, крестьяне Каменки по приговору сельского общества уступили в пользу школы 400 квадратных саженей земли.

Настало время ближе познакомиться со священником Павлом Невским, о котором мы и так уже немало знаем. В 1899 году ему было 37 лет, он закончил Московскую духовную семинарию. Там Павел Андреевич Невский изучал Священное Писание, догматическое, нрав- ственное и основное богословие, литургику, гомилетику, церковную практику, общую и русскую церковную историю, историю раскола, разные философские доктрины, психологию, педагогику и дидактику, логику, русскую литературу, словесность, физику, космографию, тригонометрию, геометрию и алгебру. Также в стенах семинарии ему преподавали пение и языки – латинский, греческий и немецкий.

Окончив в 1884 году курс с аттестатом второго разряда, он с 15 августа того года семь лет преподавал в Коломенском городском при- ходском училище. Оставил это место 1 января 1891 года, и 17 февраля его рукоположили во священника. Отец Павел Невский принял приход своего отца. Став священником, он не оставил учительской стези, преподавая Закон Божий в построенной им же одноклассной церковно-приходской школе деревни Каменка, не получая за это никакой платы. За свое усердное служение и бескорыстие от епархиального начальства он был удостоен награждения набедренником, а от губернского учебного округа получил письменную благодарность. Женат он был на Анне Сергеевне, которая была десятью годами моложе его. У них родились дочери: Клавдия, Юлия и Нина.

imgp8624На должности псаломщика в Сергиевском приходе подвизался дьякон Андрей Васильевич Карпов 67 лет, сын священника. Он вышел из 4-го класса Коломенского духовного училища в октябре 1850 года и был определен к Сергиевской церкви села Горы на место пономаря, а 23 июня 1853 года посвящен в стихарь. Прослужив беспорочно на одном месте 34 года, 5 февраля 1885 года он был рукоположен во диакона, но оставлен на должности пономаря. Старик овдовел в 1891 году, болел и, как указано в ведомости, «надежды на выздоровление не было». Он только числился, а фактически его должность

отправлял трапезник Федор Лебедев, получа- ющий за это часть дохода47. Этот Федор Лебедев был сыном псаломщика, его исключили из третьего класса Духовного училища. Сыновья Андрея Васильевича Карпова служили священниками – Михаил Андреевич при Знаменской церкви села Старая Кашира, а Андрей Андреевич при Христорожденственской церкви села Гололобово.

О землевладении причта мы имеем представление из рассказов об аренде земли под кирпичный завод. Дома причта были церковные, стоявшие на церковной земле. Дворовые строения – сараи, бани, выстроенные на церковной земле, – принадлежали священнику и дьякону. На содержание причта шли проценты от капитала, состоящего из ценных бумаг и банковских билетов. В ведомости указыва- лось, что содержание это «весьма порядоч-ное». У храма имелись солидные благотворители. На их пожертвования в 1900 году теплый Введенский придел Сергиевского храма был основательно поновлен и благолепно украшен. В ноябре того же года состоялось освящение придела, совершенное благочинным протоиереем Николаем Никольским соборно с местным духовенством.

1000-865-ae7c018606f937c9da96c6caf035f

 

К сожалению, других достойных внимания документов, относящихся к началу XX века и освещающих предвоенные и предреволюционные годы, отыскать не удалось.

НОВОСТИ:

Утреник «Под Рождественской звездой» в детском саду № 12 села Горы 30.01.2017

Беседа о новомучениках и исповедниках озёрских 30.01.2017

Рождественский праздник в Сергиевском храме села Горы 9.01.2017

Экологический марафон в Горской школе 14.12.2016

Православный семейный лагерь в деревне Бабурино 09.08.2016

Дорогой преподобного Сергия 19.07.2016